Его не волокли, он шёл сам. Словно в забытьи он бездумно переставлял ноги. Его взгляд, лишённый всяческой человеческой мысли ни на кого не был обращён. Он напоминал старого больного израненного быка.
Они остановились под виселицами. На голову каждому накинули толстую верёвку. Один из синьорских слуг вышел вперёд и сухо огласил преступление и приговор. Никто не шелохнулся.
Я пробилась в первые ряды перед самой виселицей.
- Нет! Вы не посмеете это сделать!
Я встретила колючий, злой взгляд Рагнара. Неожиданно рядом со мной появилась Зуларет. Она схватила меня за руку в предупреждающем жесте, и я снова увидела плоские изрезанные лезвия, что она всегда с собой носила.
- Не мешай, - предупредила она. – Или я найду другой способ исполнить приговор.
Враз оборотни вышибли опору из-под ног троих преступников. Верёвки натянулись, но полусгнившие деревянные остовы выдержали.
Я не могла смотреть на это.
Два свиста разрезали воздух у моего уха. Когда я подняла голову, то увидела срезанную верёвку, которая перетягивала шею барахтавшегося на земле Севки. А ровно под её чётким красным следом след другой – клокочущий и алый, откуда фонтаном брызжела кровь.
- Это всё, что я могла для него сделать, - сказала Зуларет и убрала оба лезвия обратно.
***
Труп Севки был подвешен обратно, к двум другим, да так и оставлен. Может, потом его обглодали вороны, или сняли, не знаю. Я не ходила туда и не спрашивала.
- Ты что сделала? Светлейшему не понравится твоё самоуправство! – налетел тогда Рагнар на Зуларет.
- Но он же умер, - металлическим голосом отвечала она.
После казни люди, необычайно притихшие и кроткие, быстро разошлись. Я последовала за ними.
- И вы считаете это правильным? – обращалась я к скотникам. – Да он теперь за что угодно может осудить любого из вас!
Кровь кипела во мне. Я вернулась к себе на двор, где все поджидали меня и мой рассказ.
- Ой, Ла-Рошель, и зачем ты пошла, детонька? – заботливо приговаривала старуха Сельга, с жадностью, однако, выспрашивая все подробности.
Сдерживать негодование было никак невозможно. Я горячилась, словно опять наяву переживая случившееся.
- Вспомните, как некогда вы призывали меня решить участь светлейшего синьора. Но нынче мне думается, что решение моё было ошибкой. Неужели вас не ужасает, как легко он распоряжается нашими жизнями?
Они смущались чего-то и отводили глаза. Нет, ужасало их другое. Мне даже пришло в голову, что они боятся самых слов моих, как когда-то впервые испугались моего предложения пойти к нему во дворец.
- Но Севка же изменник, вот он и получил по заслугам, - пыталась вразумить меня за всех Шера.
- Только потому, что светлейший его так нарёк? – огрызнулась я в ответ. – Я не хочу, чтобы кто-то ещё оказался на его месте.
Мне говорили что-то, но я не слушала.
Прибежал Петька, младший ученик, и сказал, что Огюст пришёл в себя. Я решила навестить непутёвого парнишку: узнать о его состоянии и хоть немного отвлечься.
С бычьих денников заштопанного Огюста перетащили в дом его матери. Не сомневаюсь, эти несколько дней, что он, больной, провалялся у неё, были самым долгим периодом его пребывания под материнской сенью за последние годы.
Я нашла её маленький, но очень опрятный и скромный домишко на краю селения. Она была дояркой, и, чуть свет, каждое утро проводила в хлеву. А по вечерам шла в пекарню. Перебивалась одна, как могла. Из сил выбивалась от трудной работы. Отец у Огюста, так же как и мой, давно умер. Да и от самого Огюста, по словам матери, пользы по хозяйству было не больше, чем от покойника. Она хотела, чтобы он стал пекарем или рыбаком, но сорванец с завидным постоянством разыгрывал приступы тошноты от рыбы и аллергию на дрожжи. И, в конце концов, она смирилась с его желанием стать эспадой. Как, поди, было тяжело её доброму материнскому сердцу перенести весть о ранении сына!
Я обошла яркий весёлый палисадник, откуда на меня кротко взирали бархотки и анютины глазки, и постучалась с чёрного ходу.