Мариша была дома и в забелённом мукой переднике сама открыла дверь. Кто бы мог подумать, Огюсту шёл уже семнадцатый год, а она так молодо выглядела, хрупкая и нежная, совсем как девочка. До сих пор чтила память умершего мужа и ни с кем, несмотря на обилие желающих, так и не сошлась.
- Ла-Рошель! Как будет рад Огюст, что ты пришла! – обрадовалась она.
- Здравствуй, Мариша. Как больной? Всё ещё балду гоняет? А я пришла поднимать его на новые подвиги, - и, завидев, что добрая женщина готова воспринять шутку всерьёз, добавила. – Но, конечно, это когда он поправится.
- Ох, и страху я с ним натерпелась! Как внесли его тогда бледного, еле дышащего, так я сама ни жива, ни мертва стала… Ты не обращай внимания, что у меня непорядок, я сегодня на дому пеку…
Весь домик состоял из большой главной комнаты, что одновременно и кухня, и столовая, и спальня, и комнаты поменьше, где возлежал Огюст. Стоявший по центру стол-гигант и пол под ним был весь усыпан мукой.
- Не переживай, Мариша. Евдоким его добротно зашил. Он приходил?
- Да, два раза. На последний сказал, что скоро опять бегать будет как ни в чём не бывало. Сначала всё больше отсыпался. А, как в себя пришёл, первое, что сказал, что светлейший владыка наш и впрямь колдун. Он ему боль одним касанием снял, и Огюст только сны волшебные видел. Я уж и не знаю, как отблагодарить его за доброту к сыну моему…
Дюже не хотелось расстраивать красавицу с ласковыми карими глазами, из-за одних которых работяги-мужики в поэтов переделывались, что доброта светлейшего вообще под очень большим сомнением находится. Поэтому я сказала только:
- Так где же облагодетельствованный? Сама хочу услышать россказни его. Я уж и соскучилась, - и, не удержавшись, всё-таки добавила. – А владыка наш и боль облегчать, и со свету сживать одинаково горазд.
Едва дверь в Огюстову опочивальню открылась, как и он сам, приникнув ухом, вылетел нам навстречу.
- Огюстус, я думала, ты спишь. Почему ты не в постели? – отругала его мать, совсем не обратив внимания на столь явную попытку подслушать наш разговор. – Иди ложись быстро! К тебе эспада Ла-Рошель пришла.
Он так обрадовался моему визиту, что и своей оплошности не смутился, и материно указание пропустил мимо ушей.
- Рошка! Как отрадно, что ты заявилась! Хоть с кем-то из наших свижусь, кто сечёт оказию! А то Петька ни черта…
- Ты мать слышал? Марш в кровать, или мне тебя пристегнуть! – рявкнула я. – Не понимаю, Мариша, как ты, со своим кротким нравом, справляешься с ним.
- С божьей помощью, - улыбнулась она и закрыла к нам дверь.
Огюст тигриным скаком метнулся на кровать, словно никакой раны у него и в помине нет.
- …а то Петька ни черта не сечёт никогда. Чё не спросишь – он всё видать, да видать, или «я не приметил», «я не зырил». Вот почему, Ла-Рошель, я всё зырю, всё секу, всё примечаю, а он как с мешком на голове ходит? Ну сказывай, как там мир без меня не рухнул ещё!
Огюст не мог лежать покойно. Даже на кровати он метался словно по раскалённой сковородке. ЭтаСобственно, низкая кровать на покосившихся ножках и была главным убранством комнаты, наряду со стёртым по углам гобеленом с изображением белых козочек у ручья.
- Ты мне лучше про своё самочувствие расскажи. Смотрю, прыгаешь вовсю как вошь. Этак, рана твоя долго кровоточить будет, мать замучаешь повязки менять.
- А, это… - Огюст кинул беззаботный взгляд на краснеющие бинты на боку. – Это ерундовина! Тоже мне, рана, так, царапина.
- Что же ты орал как резанный ягнёнок, коли царапина, а?
К Огюсту уже вернулось его обычное бахвальство.
- Я? Орал? Не было такого, ты меня с кем-то спутываешь…ай-яй! – завопил он, получив от меня несколько добротных оплеух. – Ну за что?
- Чтоб здоровел быстрее, - шикнула на его я. – Это какого хрена тебя понесло выделываться перед комиссией? Как будто не знаешь, бдительность превыше всего. Меня опозорил, сам опозорился!
- Да я ж не зазнамо! Кто ж ведал! Я ж с Оттюром хорошо лажу, а тут он будто белены обожрался…
- Не сваливай свои огрехи на быка!
- Ну лады! Я облажался. Но и у тебя бывают осечки! Вона как в последний раз Мер тебя повалял…