– Напомню: вы оба имели к сделке довольно косвенное отношение, я имею в виду – к самой сделке, к содержательной ее части. Когда с нашим работником, Андреем Ложкиным, случилась трагическая… неприятность, вам было поручено довершить некую документальную составляющую незавершенного, в силу этой трагедии, дела, сделки. С чем вы благополучно справились, как я только что честно и четко отметил… Пока я все правильно говорю?
– Пока да. Кроме суммы. Было назначено двести тысяч, а вы…
– Велимир Леонидович!…
– Да-да, слушаю вас, Арсений Игоревич? Я весь сплошное внимание!
– Будьте любезны не перебивать и не иронизировать, иначе остальную часть разговора вы проведете за дверью. Понятно?
– Пока да.
– Вот и отлично. Да… – Арсений Игоревич замешкался, восстанавливая в памяти утерянную нить разговора… – Справились с честью, но. Кроме вас над проектом работали другие люди и успешно завершили свою долю порученного, не менее важного, так что не вы одни здесь герои. Я и сам, скажу не хвастаясь, обе руки приложил (При этих словах Велимир нахально ухмыльнулся, как бы показывая полную осведомленность на тему, что и куда прикладывал в эти дни шеф; Филарет, по обыкновению, остался невозмутим).Что же вы хотите – уверить меня в том, что за день непыльной работы на теплом летнем воздухе я пообещал вам двести тысяч уедов???
– Совершенно верно. Только не за день.
– Ну за два.
– И не за два, Арсений Игоревич. И вообще, условия были об аккорде, а не повременные.
– Потише, потише, Филарет Федотович, не громыхайте так, не то люди подумают что-нибудь неправильное. Деньги любят тишину.
Филарет умерил голос, но взгляд его по-прежнему был прям и холоден:
– Даже если бы мы вернулись через десять минут после полученного от вас лично задания, но с необходимыми подписями на требуемых документах, – Филарет осторожно повысил голос и ткнул пальцем в сторону стола-крейсера, – по условиям нашего с вами договора, на словах, но жесткого и нерушимого, как это и положено среди мужчин, вы должны были бы не медля заплатить оговоренное. А это, как правильно еще раз напомнил Велимир Леонидович, двести тысяч условных валютных единиц. – Арсений Игоревич даже рукой полез к кнопке, якобы колено зачесалось, но проклятая служба безопасности, команда быстрого реагирования из бывших спецназовцев, крыша, услуги который нужны изредка, не то что раньше, а по-прежнему обходятся весьма недешево, не спешила объявляться…
– Но двести тысяч уедов – сумма слишком непомерная, чтобы мы с вами всерьез могли обсуждать именно ее. Да вся сделка как таковая по данным документам не стоит и половины этих денег! Где элементарная логика?
– Речь шла вовсе не о деньгах, а о долларах и евро, – вмешался Велимир, прижал руку к сердцу и выпучил глаза, чтобы казаться убедительнее, – и было их на бочке восемьсот тысяч! Это я вам говорю, как прирожденный брокер и счетовод.
– Заканчивайте балаган, я вас прошу, господа! – Арсений Игоревич, убедившись, что кнопка своих функций не исполняет, пролистнул еженедельник для записей, уперся ногтем в какую-то запись и потянулся к трубке.
– Быть может, Арсений Игоревич, прежде чем звонить куда-либо, вы соблаговолите с нами закончить разговоры и расчеты?
– А я уже закончил. Политику, тактику и стратегию в фирме определяю я и пока это так – я буду предлагать, а не вы, я буду руководить, а вы исполнять. Двадцать тысяч ваши. В евро, не в долларах, раз мы не предусмотрели обозначить конкретную валюту расчета.
– Порядочный человек может стать политиком, но этот процесс необратим.
– Возможно. Напишете расписочки и забирайте. Сегодня и завтра отдыхаете, а послезавтра на работу, или когда у нас там выходные?… Думаю, что ваши повышения не за горами. Расписки в произвольной форме, безо всяких паспортных данных: я такой-то, получил тогда-то столько-то от такого-то. Число, подпись.
– Или локаут. Сокращение рабочих мест, за счет меня и Филарета Федотыча. А? Точняк?
– Вполне возможно, я и этого варианта не исключаю… Алло? Алё?… ЗАО Когоар?… Что за… Если речь идет сугубо о вас, то да. Филарету же Федотовичу, который чаще молчит – напротив, кроме вполне заслуженного им повышения… Алё?…
Трубка тоже отказалась работать, и Арсений Игоревич, видя, что оба его сотрудника не выходят за пределы приличий в своем протесте, ведут себя смирно, хотя и дерзко, сумел унять смущение и легкие уколы совести и даже разгневался на отвратительную работу техники и технических служб…