Ворованное конфисковывалось обратно в казну, штрафы я на него накладывал (но умеренно, без встречного, так сказать, лихоимства), по морде учил, перед челядью стыдил – ничего не помогало. Любое брюхо к учению глухо, любое. Голодный был – воровал, зажирел – все равно ворует. Это у него было вроде инстинкта и хобби: придумать ход, канал, способ – и уворовать! Зачем? Жратвы, одежды, питья, жилплощади у него было вдоволь, платил я ему щедро, чуть ли ни напоказ, поскольку сам я всегда был при полной казне, платил так, чтобы ему хватало на любые разумные прихоти в пределах существовавшей на просторах местных республик, маркизатов и королевств денежной системы. Он ведь был бессемейный, кому копить, для кого? Не жилось ему иначе, видимо, пресно казалось без острых ощущений! Только по этой причине я придерживал его относительно невысоко по служебной лестнице, в мажордомах, а в канцлеры продвинул другого, пусть и менее способного, зато не маниакально ворующего. Но это-то все было понятно и терпимо, в рамках логики и приличий…
А вот был у меня шут Крохомор, из пленных, приближенный к моей особе за злой и веселый нрав, за абсолютную непрактичность и неспособность ужиться с кем бы то ни было из челяди и домочадцев. Любил он только домашних животных – кошек, собак, лошадей. Ну и меня, как я был уверен. А ведь стоило только задуматься – я ведь не собака, за что бы ему меня любить? За то, что я ему жизнь спас? Так ей бы ничего не угрожало, не пройди я тогда с «ознакомительным» рейдом по чужому пограничью. За то, что я его обувал-одевал и никогда не бил? Так к этому привыкают мгновенно, как к дыханию, и каждодневной благодарностью уже не пышут… Колпак ему не нравился? Ошейник?… Но это общепринятая униформа по его статусу, и он действительно же был слегка ку-ку: явственно выраженный маниакально-депрессивный психоз, в почти постоянной стадии мании, с жесточайшими, но очень редкими приступами депрессии. Вот такие приступы мне приходилось втихаря купировать, либо ослаблять в несколько раз, не то бы он непременно руки на себя наложил во время одного из них.
И, значит, заметил я «верхним чутьем», что Крохомор, шут мой и любимец, каждое воскресенье после обеда переходит из своего обычного приподнятого состояния – в ликующее, причем, пытается это от меня скрывать. Регулярно, как часы, каждое воскресенье. Попытался я у него обиняками выудить причину – заперт! И так, и сяк прикидываю – не пойму! Почти год я бился над этой интеллектуальной загадкой – и все впустую. Пить он не пил, ничего другого дуреобразующего и глюкоприводящего во дворце также не было, тут я следил в полную силу за своим окружением. За воротами – сколько угодно, лишь бы не попадались мне и моему прево, а в доме моем – ни-ни! Я уж, грешным делом, стал подозревать его в связях… черт знает каких-то порочных связях, сейчас уж не вспомнить…
Короче, выследил я его: он, пользуясь малым воскресным церемониалом, тем, что он собственноручно приносит мне обед в столовую палату, тем, что я ему доверял больше всех остальных – так он плевал мне в пищу! Слюна не отрава – и я ее не чуял, потому что сторожился совсем от иных добавок!
Каково??? А я целый год ел все это – ему на тихую радость, жевал и глотал, пребывая в исследовательских, эркюль-пуаровских грезах.
Застукал я его приватно, без свидетелей, в одно из воскресений, или как оно там называлось… В один из регулярных праздничных дней, короче, когда хлопотливые будни сменяются ничегонеделанием: буйным и пьяным в местах скопления простолюдинов и сонным и унылым в господских замках…
Впрочем, и мы, феодалы-диктаторы, умели, когда душа просила, погулять и посвинячить на пышных пирах!
Посвинячить – не значит во всем уподобляться этим грязным вкусным животным, вовсе нет, посвинячить – это, пользуясь обстановкой праздничного обжорства и пьянства, просто дать отдохнуть унылым правилам приличия и этикета и выпустить наружу пар и инстинкты. Задача хозяина следить, чтобы все это не выходило за рамки определенных границ, широко, но четко очерченных.