– Баролон! Почистил, смазал?
– Да, мой господин.
– Угу. Ох, старость не радость… Скамеечку бы какую… Ат-ставить! Шуток не понимают. Ролики именно так и «набувают» на ноги: кряхтя, багровея полнокровными щеками, согнувшись в три погибели, прямо на нестриженные ногти. Пора бы уже тебе привыкнуть.
– Да, мой господин.
– Это не в укор, это я так шучу и показываю тебе мое расположение.
– Да, мой господин. Я понимаю и преклоняюсь.
Х'ах! «Понимает он и преклоняется». Вот что это – шутки моего подсознания, или конструирование Бруталином действительности, не противоречащее моим словам, наклонностям, мыслям? Эдак сговорятся и восстанут когда-нибудь…
– Эй, вы! Ну-ка в ряд!
– Да, сагиб!
– Да, сударь!
– Да, мой господин! – это уже все остальные хором.
– Храни вас Гея, если я хотя бы однажды узнаю, что вы по обиде, от безделья или с пьяных глаз злословите меня за спиной или еще каким образом испытываете недовольство!… Сразу всех забью по лампам и кувшинам! Без объяснений и апелляций, что я чего-то там «не так понял»! Я всегда и все ТАК понимаю. Что молчим? Уяснили?
– Да, сагиб!
– Да, сударь!
– Да, мой господин. – Надо же. В унисон отвечают, буква в букву – а слышны и различаются все четыре голоса… То есть, как четыре? Почему четыре? Один, два, т… А, все нормально, пять, пять.
– Вот так вот. Анархии не будет. Где твои ноги?
– Вы же сами повелели, сагиб.
– А теперь передумал! Когда материализуешься – отныне чтобы по полной гуманоидной форме: вызвали тебя, значит весь, с носками и пятками – носки наружу, ступнями на линолеум. Или в воздухе виси, если умеешь делать это эргономично, не нависая над сюзереном. Ты же старший над ними, ты должен пример подавать экстерьера, верности и опрятности. И повязки всем на бедра, а то развели гомодром, понимаешь! Все, не скучайте, я побежал.
Ах!… И вот уже «приход» пошел… Сиим наркоманским термином я определяю для себя первые секунды погружения в Пустой Питер: все твое существо обволакивают беспредельная тишина и безмятежнейший покой, ничего нет на свете, кроме тебя и того, что ты видишь. Это не с чем сравнить, разве что с погружением в собственный сон с открытыми глазами и бодрым разумом, если вы понимаете, что я хочу этим сказать.
Толчок левой, еще един правой, скорость, скорость… Вожделенный первоглоток чуда случился и усвоился. Все. Искусственный «мертвый» ветерок смывает с меня остатки этого «вступительного» кайфа, и я, привычно хохоча и улюлюкая от мальчишеского восторга, фигачу на всех скоростях по испытанному маршруту, хотя и с вариациями: я выворачиваю на Планерную – и прямиком по ней, вперед, через виадук, на шоссе, название которого я каждый раз забываю, налево и до самых до ворот, ведущих на Елагин, через который я переберусь, но не остановлюсь, а двинусь дальше, к мосту, ведущему на другой остров, побольше, в торце которого и ждет меня стадион, с нужной мачтой на боку.
И вот он вход, и вот он мост. Кое-какие монетки на торцах деревянных свай – мои, а вот какие – не упомню, впрочем, какая разница, главное, я умудрялся «сажать» их с моста на сваи летом – зимой, на снежок, и дурак попадет. Когда долго живешь в каком-либо мире – в памяти образуются залежи фетишей, фантомов, раритетов и прочей ностальгической ерунды: вон там я ее поцеловал, там я ногу подвернул. Там висел репродуктор, из которого я и услышал… И так далее, и тому подобное. Вон там, слева, кстати, отсюда за деревьями не видно, прямо в центре всех Магистралей, я однажды наблюдал весьма и весьма неординарные события и был при этом очень и очень зол…
А с этого моста я однажды на спор нырял вниз головой и крепко треснулся башкой о сваю-топляк. Пришлось замазывать память свидетелям. Если бы я сейчас бежал по Нью-Йорку, на Манхеттене, или особенно в Бруклине – я бы тоже мог показать памятные места и, пожалуй, не в меньшем количестве. А один Гринич Виллидж чего стоит? О, золотые времена, где вы?