– Ну что ж, пусть записывается на прием. У меня дни… – начал было Александр Петрович, но Михаил снова перебил его, замахав руками:
– Нет, нет, нет! Он ни за что не пойдет! Страшно ненавидит всех психологов, психиатров и прочее подобное.
– Так что же я могу сделать?
– Нужно, чтобы он пришел к тебе домой, понимаешь? Ну… домашняя спокойная обстановка и все такое… Вы бы просто пообщались. Только без всяких намеков на лечение! Ну… Просто, как люди.
– Понимаю. Но вряд ли это возможно, – проговорил Александр Петрович, – Я бы даже сказал, это исключено!
– Ну ладно тебе, – Михаил снова похлопал его по плечу, – Я же тебя как друга прошу, да и отблагодарить сумею. Помощь пацану нужна, понимаешь?
Александр Петрович долго раздумывал. А потом нерешительно проговорил:
– Хм… Ну что ж… Почему бы и нет?
– Ну вот и замечательно! – просиял Михаил, – Только ты это… Смотри мне, все должно быть строго конфиденциально!
Александр Петрович кивнул.
– Ну что ж, давай лапу, да побегу я дальше по своим делам, – Михаил пожал сухонькую руку Александра Петровича и вышел. Александр Петрович остался один. И еще долго что-то обдумывал.
***
Вечером, когда Александр Петрович пришел домой, его встречал Граф, повиливая хвостом. Доктор снял пальто, погладил пса по голове и направился в кухню. Покормив Графа, он выпил стакан чая и ушел в кабинет.
Это была хоть и большая, но захламленная, а от того тесная комната с обширным письменным столом, вечно заваленным бумагами, уставленная стеллажами с книгами и пробирками. На полу стояли большие весы, а на столе – дань современности – компьютер, который помог купить сосед. Александр Петрович привычно включил машину и, пока компьютер грузился, стал размышлять.
Ему следовало встретиться с молодым художником. Ох уж эти творческие люди! Для них помешательство – это нечто, прилагающееся к таланту. Александр Петрович не любил «творческой интеллигенции», и на то были свои причины. Когда-то очень давно в молодости он был влюблен в поэтессу. Как наивен он был, думая, что сможет ей помочь, сделать ее счастливой. Но эта задача оказалась невыполнимой. Все эти писатели, поэты и художники так любят страдать! И совсем не хотят быть счастливыми... Молодая поэтесса была слишком чувствительной, слишком нежной для этого мира и вот – ее больше нет. Никакие таблетки, никакая терапия не смогли удержать ее от этого страшного шага – суицида.
А Михаил еще спрашивает его – зачем ты стал психиатром? Тогда Александр Петрович понял, что лечить следует только тех, кто сам жаждет излечения, и не в коем случае не связываться с творческими людьми. Но что-то все-таки заставило его изменить свое мнение. Компьютер загрузился, и Александр Петрович принялся сравнивать графики, а потом позвал Графа. Пес пришел сразу же.
– Давай, мой хороший, сюда, – Александр Петрович похлопал по весам, и собака послушно вскочила на них. Граф уже привык к этим странностям – сначала еда, потом весы.
– Угу… – пробормотал под нос Александр Петрович, – Молодец, поправляешься. Ну что ж, мой друг, можешь идти.
Пес спрыгнул с весов, завилял хвостом и лизнул руку доктора.
– Ну все, все, мой хороший, – заулыбался Александр Петрович, – Ну иди, не мешай мне.
Пес вышел из комнаты, а доктор уселся за компьютер и, открыв нужный файл, добавил какие-то сведения к записи: Электроэнцефалограмма мозга в порядке. Незначительно увеличены лобные доли. Мозговой метаболизм в порядке. Сердце в порядке. Незначительно повышен уровень катехоламинов. Продолжаю вести наблюдения.
***
На следующий день пришел молодой художник. Красивый парень около двадцати пяти лет, голубоглазый и темноволосый. Тонкие черты лица были немного испорчены синевой под глазами. Одет он был легко, несмотря на раннюю осень – в простую синюю футболку и темные джинсы.
Александр Петрович пригласил гостя в гостиную. И тут вдруг из спальни вышел Граф и недовольно зарычал. Доктор загнал пса обратно в комнату и закрыл дверь, чтобы тот не смог выбраться.
– Простите, – извинился Александр Петрович, – Совсем забыл о нем.
– Ничего, ничего, – махнул рукой гость.
Художник представился. Его звали Вадимом. Взглядом опытного психиатра Александр Петрович сразу же определил у него сильную депрессию, хотя Вадим вел себя спокойно и адекватно.
В гостиной царил бурый полумрак из-за плотно сдвинутых старомодных штор кирпичного цвета. Александр Петрович хотел было их раздвинуть, но Вадим попросил этого не делать – от яркого света у него начинали болеть глаза и голова.
– Присаживайтесь, – указал Александр Петрович на диван, – Если хотите, я принесу чая или кофе.
– Просто воды, если можно, – сказал Вадим, несколько безразличным взглядом обведя комнату.
Александр Петрович принес графин. Художник налил себе немного воды в граненый стакан и неторопливо выпил.
– Мне сказали, что вы можете мне помочь, – произнес после долгой паузы Вадим, опустив глаза в пол, – Я до последнего момента не хотел сюда приходить. Знаете, однажды Гоголь пришел к дому, где жил психиатр, покрутился перед воротами, да так и уехал восвояси. Великий писатель догадывался, что он болен, но решающего шага так и не сделал. Может быть, боялся вместе со своим безумием утратить и талант?
– Интересная история, – согласился Александр Петрович.
Снова наступила неловкая пауза. Доктор ждал, что еще скажет Вадим.
– Я догадывался, что со мной что-то не так, но пока об этом мне не стали говорить окружающие, все было в порядке. Знаете, я художник, а, значит, рожден, чтобы творить. Цена за творчество – рассудок. Я был бы согласен с таким положением вещей, если бы…
Вадим задумался.
– Если бы … что? – осторожно спросил Александр Петрович.
– Если бы не личная жизнь. Но впрочем, – быстро добавил Вадим, – вас же, наверное, интересует прежде всего, на что я жалуюсь, что со мной происходит, были ли в моем роду больные или умалишенные?
– Меня интересует все, что вы скажете, – доверительно ответил Александр Петрович.
Вадим вздохнул. Некоторое время молчал, словно собираясь с духом. Потом заговорил.
– Возможно, все началось с того момента, когда однажды я увидел в своей комнате призрак. Мне было меньше десяти лет. Уже тогда я хорошо рисовал, чем удивлял взрослых. Сам я никогда этому не учился, что-то само заставляло меня это делать, и если я забрасывал свое занятие хотя бы на неделю, снова появлялся этот призрак. Он был так похож на меня самого, что лишь немногое в его лице говорило мне, что это все-таки не я. Этот призрак то плакал, то ругал меня, заставляя снова и снова брать в руки кисть. Впрочем, хм… Я вынужден признать, в нашем роду были душевнобольные. Мой родной дядя, брат моего отца, провел вторую половину жизни в психиатрической лечебнице. Еще кто-то из его детей страдает видениями. Знаете, мне бывает порой страшно одиноко и тоскливо, у меня скверный характер и часто без причины портится настроение, но этот призрак – последняя капля.