А в самой середине — полненькая грудастая танцовщица с распущенными рыжими волосами, с усердием держащая ноги по первой позиции. Вся напряглась, скривилась, того гляди — свалится...
В верхнем углу, слева, — пестрая стайка балерин. С тугими ляжками, осиными талиями, в различных позах: кто прыгает, кто замер, кто на пальцы встал, кто руки сладким венчиком сложил, кто с худосочным партнером к турам изготовился...
А одна, уж точно — я, бедро выгнула, накренилась, натянулась как струна, руки забросила за заплечья, ноги по второй позиции. Что-то такое я и взаправду изображала Шагалу под концерт Мендельсона. Ухватил Марк Захарович сей момент...
Провинившегося Юрока нет...
_______
Сходства с танцовщицами на панно у меня немного. Но когда смотришь долго, пристально, внимательно, — уразумеваешь, что что-то мое рука великого художника схватила. Что-то тут есть...
При новой встрече Шагал пристрастно выспрашивает меня: видела ли панно, узнала ли свои изображения...
— Кельке шоз. Будете позировать мне еще?..
— Буду, Марк Захарович, буду. Я Вас очень люблю.
Глава 38
ДВАДЦАТОЕ НОЯБРЯ
По мадридскому телевидению шла передача о Валентине Кошубе, русской балерине давних легендарных времен. С 1914 года она танцевала в труппе Дягилева. Была неотразимо красива, как сказали бы сегодня — «Мисс Дягилев балет».
Я участвовала в передаче. Говорила приличествующие событию комплименты. Журналисты наступали на Кошубу с «крутым» вопросом — была ли она возлюбленной испанского короля Альфонсо XIII. Кошуба решительно отказывалась. Да, он был немножко влюблен в меня, слал цветы, делал королевские подарки. Но чтобы близость!.. Не было такого... В конце концов некая знойная женщина-журналистка в сердцах отрезала: в Вашем возрасте, досточтимая сеньора (а Кошубе стукнуло 90!), лучше было бы солгать нам, короля в живых давно нет, зрителям было бы куда интересней.
— Но зачем же я буду говорить неправду? — горячилась Кошуба...
_______
С семейством Кеннеди я познакомилась в 1962 году. В дни моего второго американского тура.
12 ноября Большой балет достиг столицы Америки. До Вашингтона были Нью-Йорк, Филадельфия, Лос-Анджелес, Сан-Франциско, Чикаго, Детройт, Кливленд. Карибский кризис.
Расположившись в чистеньком гостиничном номере, я открыла ванные краны — вся в предвкушении водяной неги. Но внезапно долгим будоражащим телефонным звонком была вызвана нашим руководителем Покаржевским вниз.
— Успели отдохнуть с дороги?
И, не слушая ответа, цепко и бесцеремонно ухватил меня за локоть и потащил к выходу.
— Едем на пресс-конференцию. Газетчики хотят Вас видеть. После Кубы это важно. Но в ответах, прошу вас, будьте сдержанны и благоразумны Наши переводчики вам в этом помогут...
После пресс-конференции всем гуртом покатили в советское посольство. Прием. Такой вроде этикет.
Наш посол Добрынин подводит ко мне стройного высокого американца, лицо которого кажется знакомым.
— Министр юстиции Роберт Кеннеди. Министр попросил меня вам его представить. Майя Плисецкая...
Так это Роберт Кеннеди. Я как-то сразу не признала его.
Весь дальнейший разговор переводился Добрыниным.
Роберт Кеннеди сказал, что видел меня в Москве в 1955 году. Мое «Лебединое» запомнилось ему. И он узнал по газетам, что я буду танцевать в Вашингтоне.
— Завтра я прийти не смогу, но будет Президент с супругой...
В ответ своему собеседнику я вдруг выпаливаю:
— Я тоже вас знаю.
Кеннеди смущенно улыбается.
— В журнале «Америка» я читала, что вы родились в ноябре 1925 года. Я — тоже. А какого числа?..
Роберт Кеннеди удивлен нежданному повороту разговора.
— Двадцатого...
— Двадцатого?! Так мы двойняшки. Я тоже родилась двадцатого ноября.
За всю свою жизнь я встретила лишь одного человека, с кем родилась год в год, месяц в месяц, день в день. Своего двойняшку. Это был Роберт Кеннеди.
Министр расчувствовался и неловко чмокнул меня в щеку. Совпадение производит впечатление и на Добрынина. Он надсадно теребит переносицу.
— А где вы будете в этот день? — спрашивает Роберт Кеннеди.
— Кажется, в Бостоне...
«В Бостоне, в Бостоне», — закивал рыжей головой босс нашей поездки Покаржевский, возникший возле меня невесть откуда.
Цепь совпадений продолжает занимать моего собеседника.
— Бостон — моя родина. А что вы будете делать вечером двадцатого?