– Это может быть перекрытие, – предположила я, чувствуя, как внутри поднимается знакомое волнение.
– Взгляни сюда, – ответил Лазаридис и указал на поверхность каменной плиты.
Символы, вырезанные на ней, казались знакомыми, но одновременно чуждыми. Я осторожно провела пальцами по линиям, стараясь разобрать текст.
– Линейное письмо Б… – начала я, но тут же осеклась. – Нет. Это что-то другое.
Среди символов микенского письма были грубые, резкие знаки, как будто их вырезал кто-то, не знающий истинной системы письма.
– Это не микенское, – выдохнула я. – Эти символы… они будто из другого времени. Или мира.
Лазаридис кивнул, его глаза вспыхнули от азарта.
– Сравни формы. Это напоминает протосемитское письмо. Такое находили в Леванте, но здесь… – Он замолчал, словно разглядывал глубже, чем я могла увидеть.
Его слова зацепили. Протосемитское письмо? Здесь, на Итаке? Я вспомнила о загадочных народах моря, разрушивших цивилизации бронзового века. И если их следы остались в Леванте, почему бы им не оказаться здесь?
– Это может быть список, – задумчиво сказал Лазаридис. – Посмотри, как расположены символы. Это имена.
Мой палец скользнул по первым строкам: Антиной, Евримах. Имена, знакомые каждому, кто читал Гомера. Но дальше шли слова, которых я не знала: Закрум, Шубалу.
– Женихи Пенелопы? – спросила я, хотя интонация больше напоминала заявление.
Лазаридис не ответил. Но тишина говорила больше слов. Мы наткнулись на нечто невероятное.
Поздним вечером, когда лагерь затих, я вернулась к раскопкам. В свете фонаря плита выглядела ещё более загадочной. Я склонилась над ней, пытаясь снова разглядеть символы, и вдруг заметила небольшой предмет в углу.
Металлический осколок, вкрапления ржавчины… На его поверхности была выгравирована сова – символ Афины. Я подняла его, ощутив холод металла. И в тот же миг мир вокруг изменился.
Свет погас, тишина накрыла, словно плед, а в моей голове вспыхнули образы. Корабли под парусами, люди в бронзовых доспехах, женщина в синем хитоне с глазами богини. Рядом с ней стоял юноша, чьи голубые глаза будто смотрели в самую душу.
Мир закружился. Я выронила артефакт, и видения исчезли. Осталась лишь темнота. И понимание, что это была не просто находка. Это была дверь. Дверь в прошлое, которое я едва начала понимать.
Имена на той табличке преследовали меня даже во сне. Закрум, Шубалу… Эти слова звучали, как эхо далёких берегов, шёпот неизведанных миров. Они не были греческими, в этом не оставалось сомнений. Каждый раз, когда я закрывала глаза, передо мной вставали образы народов моря – странников, завоевателей, пиратов. В университетской библиотеке я часами разглядывала карты их путей, пытаясь понять, кем они были: разрушителями великих цивилизаций бронзового века или лишь последней главой трагедии, которая началась задолго до их прихода.
Лазаридис однажды упоминал, что их следы можно найти по всему Средиземноморью, но я никогда не думала, что они могли добраться до Итаки. И вот я стояла здесь, перед плитой, на которой эти имена, словно узоры на древнем ковре, намекали на связи, которые мне предстояло разгадать.
Ночью лагерь утих, но я не могла уснуть. Луна заливала всё мягким серебром, и звуки ночи, обычно такие успокаивающие, сегодня казались тревожными. Каждый шорох, каждый скрип палатки напоминал мне о древних тайнах, спрятанных буквально в нескольких метрах под землёй.
Я не выдержала. Встав с кровати, я осторожно вышла из шатра, стараясь не разбудить остальных. Фонарик в руке дрожал, его пятно света прыгало по камням, будто само боялось заглянуть в тьму. Когда я добралась до плиты, ветер стих, а воздух наполнился странным, гнетущим спокойствием.
Сначала я просто стояла, разглядывая плиту, будто пытаясь заговорить с её молчаливыми символами. Но что-то внутри меня – не просто любопытство, а почти животный инстинкт – подталкивало меня к действию. Я наклонилась ближе и заметила, что один из краёв плиты слегка приподнят. Сердце замерло.
Монтировка лежала неподалёку, оставленная кем-то из наших. Я схватила её и осторожно, миллиметр за миллиметром, начала поддевать плиту. Камень двигался неохотно, с протестующим скрежетом, но, наконец, поддался, и под ним открылось узкое отверстие. Из темноты пахнуло древней пылью, тёплой и густой, как сама история.
Логика подсказывала мне остановиться, позвать Лазаридиса, но что-то более сильное – зов, который я не могла объяснить, – заставило меня пролезть внутрь. Это был узкий проход, ведущий в подземное помещение, которое, казалось, ждало меня тысячи лет.