Разве она не говорила, что покорить её можно только любовью?
— Часть твоего народа ещё продолжает жить в Египте? — спросил я. — Я слышал, что, когда дни превратились в ночи, в бегство обратились не все.
Она только кивнула в ответ и взглянула на меня.
— Египтяне — мудрый народ. Ведь должны же существовать записи о событиях, которые помогли вам бежать?
— Всё, что они записывают и увековечивают на стенах дворцов и гробниц, служит восхвалению правящего фараона. Расписывая его благодеяния, они не жалеют красноречия, словно он бог, — насмешливо заметила она. — Когда же речь идёт о неприятных вещах, они, как правило, очень немногословны. Кроме того, они мало что знают о том, что происходит за пределами Египта. Они почти не проявляют интереса и к нам, ведь мы были людьми, которым полагалось трудиться. Все их помыслы о собственной стране и её благе. Простой египтянин почти не интересуется событиями в чужих странах.
— Но ведь они поддерживают обширные торговые связи? — спросил я. — Им требуется много древесины.
— И особенно лишайника, — добавила она.
— Что за лишайник? — удивился я. — Это, наверное, какая-нибудь пряность?
— Вовсе нет. Этим лишайником они набивают мумии. Освобождённую от внутренностей полость в теле умершего заполняют этим лишайником, считается, что он обеспечивает рельефность мышечной ткани. К тому же лишайник имеет приятный запах и передаёт его мумии. Для погребения египтянам нужна ещё смола пиний и кедровая древесина. Говорят, они получают всё это с Крита и Ливана. — Она задумчиво глядела на меня, несколько раз порываясь что-то сказать. — Как-то в Мемфисе, где я была рабыней, я слышала жалобы одного жреца: «Где взять кедр, чтобы делать гробы для наших мумий? Ведь жрецов хоронят в них, предварительно набальзамировав их тела кедровым маслом. Однако наши поставщики, кефтиу, больше не появляются... Да и золота становится меньше...»
— Кефтиу? Ведь это же критяне! Выходит, эти сетования тоже свидетельствуют о том, что торговля с Критом оказалась прерванной и как поставщик этот остров отпал.
Мы замолчали, и мои мысли обратились к Криту. Когда Сарра догадалась об этом, она рассказала, что видела гробницы высших чиновников, украшенные настенными росписями с изображениями людей кефтиу; на одной из них критяне подносили фараону дань.
— Это в самом деле были критяне? — спросил я.
— Конечно. Все они были в привычных коротких юбках с характерными для кефтиу мешочками для фаллоса. На другом изображении один из критян держит ритон в виде бычьей головы. Особенно запомнилось мне настенное изображение, где четырнадцать критян преподносят дары какому-то министру; и среди этих даров медные слитки и слоновий бивень.
— Как это критяне согласились платить дань, ведь до извержения вулкана на Каллисто они слыли весьма могущественной страной?
— Но и отец и дед нынешнего фараона были ещё сильнее. Поэтому египтянам принадлежали порты, которые использовались критянами. Чтобы иметь доступ к этим портам, критяне завоевали благосклонность фараона щедрыми дарами. То, что речь шла о мирных дарах, ясно из надписи, которая гласит примерно следующее: «Они приходят с миром от владык страны кефтиу...»
— Ты не только красива, но и умна, — похвалил я и обнял её.
Вскоре меня снова вызвали к матери в Афины.
После обычного церемониала я позволил себе сесть. Мать задумчиво и пытливо подняла на меня глаза.
— Минос, — сказала она, — никогда не будь излишне любопытным и никогда не предавайся пустым заботам.
— О чём ты? — спросил я, не поняв её предостережения.
— Ты стремишься быть умным, — едва слышно произнесла она, — однако заметь себе, что мудрецом считает себя только тот, кто живёт среди людей.
— Это Айза изрекла?
— Айза, говоришь? Она весьма разумна, а твоя Сарра, похоже, всё больше прибирает тебя к рукам. Хочешь ты того или нет, но ты готов танцевать под её дудку.
— Это Сарпедон наговорил на меня? — спросил я.
— Он не более чем глупец. Ах, Минос, — вздохнула она, — кто не знает, чего хочет, тому ничто не поможет; кто не постиг серьёзности жизни, никогда не наберётся ума. Кто не видит ограниченности нашего человеческого бытия, никогда не будет в состоянии нести ответственность.
Некоторое время она сидела молча и, казалось, грезила. Затем она выпрямилась и добродушно сказала:
— Скоро тебе исполнится тридцать. Мы беспокоимся за тебя. Ты больше думаешь о Сарре, чем о своей миссии сына и преемника царя. Завтра отец пришлёт к тебе мужчин, у которых ты сможешь многому научиться.