Я задумчиво кивнул и отправился вместе с главным надзирателем туда, где меня ждали рабочие каменоломни.
Это были мужчины в белых колпаках и такого же цвета передниках. В первом ряду стояли рабочие с кирками, во втором — с кайлами, а в третьем — с заступами в руках. Замыкали толпу носильщики.
Не успел я остановиться перед ними, как они хором закричали:
— Здравствуй многие годы, о царь Кносса! — и опустились передо мной на колени, коснувшись лбами земли.
Я приказал им подняться и внимательно оглядел их.
— Вовремя ли вы получали плату? — спросил я, всем своим видом показывая, что требую сказать мне правду.
— Да! — единогласно подтвердили они. — Мы счастливы и довольны и рады трудиться в царской каменоломне.
— Повернитесь! — приказал я.
Они исполнили мой приказ: почти у каждого из них спина была покрыта глубокими шрамами, которые ещё не вполне зажили. Было видно, что побои достались им, возможно, лишь несколько дней назад, а были и совершенно свежие раны, кое-где ещё даже не запеклась кровь.
Я подошёл к главному надзирателю и громко сказал:
— Ну и свинья же ты!
Потом велел позвать министра. Когда он предстал передо мной, я не смог сдержаться и накричал на него.
— Поскольку наследник престола ещё не назначен, вся власть здесь принадлежит мне. Приказываю хлестать бичами главного надзирателя до тех пор, пока его спина не станет такой же, как у подчинённых ему рабочих. А затем — и это тоже мой приказ — пусть он и вся его семья станут рабами. И выплатить рабочим всё, что им причитается, сполна.
Я отвернулся, желая остаться один. И вдруг заметил среди людей, смотревших на меня, Риану.
— Риана! — позвал я и, подойдя к ней, хотел заключить её в объятия, но между нами возник верховный жрец Манолис.
— Она принадлежит богам, — сурово произнёс он.
— Я — царь и являюсь посланником богов, — отрезал я, в ярости отстраняя его.
— Не нарушай законов, Минос, — предостерёг он. — Именно сегодня ты как царь обязан их соблюдать.
— Она мне нравится, — ответил я, снова распаляясь.
— Через несколько дней я возведу её в ранг верховной жрицы, — с таинственным видом шепнул мне Манолис.
Я недоверчиво поглядел ему в глаза:
— Манолис, говори только о тех вещах, за которые готов держать ответ.
Он тоже испытующе поглядел на меня:
— Мудрецы во все времена говорили одно и то же, а глупцы, то есть большинство, во все времена поступали наоборот. Так, наверное, будет и впредь.
Вдруг стоявшая рядом со мной Айза громко рассмеялась. Неодобрительно посмотрев на неё, я понял, в чём дело. Маленькая девочка не более пяти лет от роду, повинуясь детскому нетерпению, подошла к корзине с фруктами, которую какой-то торговец поставил на лестнице, ведущей в дом. Она критически осмотрела яблоки, взяла было одно, но тут же снова положила его назад, потом схватила другое, взглянула в нашу сторону и впилась в него зубами. При виде этого не удержалась от смеха и Телике.
— Чем больше в человеке детского, — заметил Манолис, — тем простодушнее он смеётся. Люди с напускным смехом бессердечны и неумны. — Он покосился на Пасифаю, стоявшую возле меня с таким видом, словно она дурно провела ночь. — То, как человек смеётся, — продолжал он, — всегда характеризует его.
Я взял Риану за руку, вытянул её из толпы и отвёл на несколько шагов в сторону.
— Взгляни, — сказала она, и её голос звучал как музыка, — на рожковом дереве уже растут стручки. Было бы замечательно, если бы они уже созрели: они гладкие, как мёд.
— После разрушительного наводнения у нас начался голод. Вам очень тяжко пришлось в эти годы?
Мы поднимались по небольшой улочке. Риана кивнула, а её рука судорожно вцепилась в мою.
— Я была мала, однако всё хорошо помню.
Я ответил стихотворением, которое когда-то слышал — оно до такой степени понравилось мне, что выучил его наизусть:
— Кто остаётся несгибаем, на том держится мир. К нему тянутся слабые. Всё кругом подвержено переменам, но только не сердце — оно остаётся верным!
Она прижалась ко мне.
— Стихи, — прошептала она, — это дар незримого мира — дар, который нельзя отвергнуть. Настроение, порождающее их, подобно редкой бабочке, возле которой нужно быть очень осторожным, чтобы она не улетела прочь.
— Твоя мать обворожительна, — похвалил я.
— Отец очень любит её, и мы тоже. Она всегда была храброй, — задумчиво произнесла она, словно про себя. — Когда мы голодали и перед сном могли позволить себе только горсть дикого ячменя, а жизнь для нас почти потеряла всякий смысл, мать укачивала нас с братом, непременно рассказывая нам чудесные истории.