Чтобы не подвергаться лишнему риску, ежедневно пересекая Арно, отец переехал на время к нам. После того как расходились визитеры Франческо, муж часто звал к себе в кабинет отца, и они долго о чем-то беседовали. Я не пыталась подслушивать эти разговоры, но иногда до меня доносились голоса, и я улавливала интонацию. Франческо всегда на чем-то властно настаивал, отец же отвечал тихо и не слишком решительно.
Однажды, после визита какого-то приора, до странности раннего и продолжительного, отец и Франческо спустились к завтраку. Я сидела за столом, у меня на коленях ерзал непоседливый Маттео; прежде я ни разу не приносила его в столовую, но ему было почти два года, и я мечтала научить сына есть ложечкой. Когда мужчины вошли в зал, Маттео радостно колотил ложкой по дорогой отполированной столешнице. Я думала, муж рассердится, скажет какую-нибудь резкость, так как в последнее время он постоянно пребывал в дурном расположении духа. Но Франческо впервые за несколько дней улыбнулся.
Отец стоял рядом с ним, мрачный и настороженный.
— Чудесная новость! — воскликнул Франческо, стараясь перекричать шум, учиненный Маттео; он был в слишком хорошем настроении, чтобы рассердиться от подобной мелочи. — Мы только что поймали шпиона Медичи!
У меня внезапно перехватило дыхание, и я изо всех сил постаралась это скрыть, продолжая сидеть прямо и придерживать ручку Маттео, молотившего воздух.
— Шпиона?
Отец, видимо, почуял мой внезапный страх; он выдвинул стул и сел рядом со мной.
— Ламберто Антелло. Ты слышала о нем: он был одним из друзей Пьеро, — тихо сказал отец мне в ухо. — Он даже отправился с Пьеро в Рим. Его обнаружили, когда он пытался проникнуть во Флоренцию с письмом…
Франческо стоял напротив и улыбался, глядя на нас. Я поймала руку Маттео и прижала к боку, не обращая внимания на его протесты.
— Да, Ламберто Антелло. Его поймали вчера, а сейчас допрашивают. С «серыми» будет покончено. Ламберто заговорил, он называет имена. — Франческо двинулся к кухне. — Куда подевалась Агриппина? Мне нужно поесть, причем быстро. Сегодня утром я должен побывать во Дворце синьории. Шпиона держат в тюрьме Барджелло.
— Думаешь, выходить из дома не опасно? — спросила я ради приличия, а вовсе не потому что беспокоилась о муже.
— Мне все равно, опасно или нет. Дело слишком важное! — Он исчез в кухне. — Агриппина!
Как только он ушел, отец пытливо вгляделся в мое лицо. Я попыталась казаться слегка заинтересованной новостью о Ламберто, с удовольствием уделяя внимание моему непоседливому малышу. Похоже, попытка не удалась, и отец увидел мой испуг.
Я поняла это, так как и сама заметила, что он испугался.
Как только Франческо уехал, мы с отцом отвели Маттео в сад позади дома, чтобы малыш побегал. Сад был зеленым и цветущим. Над фонтаном со львом поднималась прозрачная прохладная дымка. Я неторопливо прогуливалась рядом с отцом, позволив сынишке бежать чуть впереди нас, и то и дело одергивала его: не лезь в самшит, не трогай розы, а то уколешься. С таким же успехом я могла велеть ему не быть маленьким мальчиком.
Я была по-прежнему зла на отца. Я знала, что он всю жизнь пекся о моем благополучии, но стоило мне на него взглянуть, как я сразу видела перед собой того кающегося грешника, что явился в собор. И все равно беспокоилась о нем.
— Я боюсь, — призналась я. — Это отречение от церкви… Франческо может заявить, что ты его подвел.
Отец слегка пожал плечами, показывая, что вовсе не встревожен.
— Не волнуйся за меня. Я говорил с фра Джироламо… Другие тоже с ним беседовали. Он, наконец, понял, что следует изменить тактику. Он понимает, что поступал глупо — не мог сдержаться и часто говорил с кафедры как одержимый. Но он напишет свой труд, чтобы оправдаться. Он уже отослал несколько писем его святейшеству, моля о прощении. Александр должен успокоиться.
— А если не успокоится?
Отец не сводил взгляда со своего крепенького внука.
— Тогда Флоренция попадет под папский запрет. Ни одному христианскому городу не будет позволено иметь с нами дело, если только мы не выдадим Савонаролу, чтобы он понес наказание. Но этого не случится. — Он протянул руку, пытаясь меня успокоить.
Я вовсе не хотела увернуться, но не сумела остановить себя вовремя. Его глаза наполнились болью.
— Конечно, ты сердишься на меня за все, что я сделал… за все ужасное… Я молю Всевышнего, чтобы он меня простил, хотя давным-давно оставил надежду попасть на небеса.
— Я не сержусь, — сказала я. — Хочу только одного — чтобы мы с Маттео покинули Флоренцию. Я не могу здесь дольше оставаться. Слишком опасно.
— Ты права, — печально признал отец. — Но как раз сейчас это невозможно. Когда был обнаружен Ламберто Антелло, приоры буквально спятили. Каждый из них теперь «плакса», каждый жаждет крови. Они приказали закрыть все девять городских ворот: никто не может ни войти, ни выйти, любое письмо перехватывается, и его читает Коллегия восьми. Повсюду проводятся дознания, не прекращаются поиски шпионов Медичи. Если бы я не был нужен Франческо, то допрашивали бы и нас. — Голос его внезапно осип. — Они уничтожат «серых» — каждого, кто когда-то по-доброму смотрел на Лоренцо или его сыновей. И они готовы обезглавить Бернардо дель Неро.
— Не может быть, — прошептала я. — Его не посмеют тронуть! Ни один житель города этого не потерпит.
Бернардо дель Неро был одним из самых уважаемых граждан Флоренции, старинным другом Лоренцо де Медичи. Этот сильный старик с ясной головой, бездетный вдовец, посвятил свою жизнь управлению городом. Он достойно исполнял обязанности гонфалоньера и отличался безукоризненной честностью. Его настолько все любили, что даже синьория уважала и терпела его политический пост в качестве главы «серых ».
Но все же меня больше беспокоила судьба Леонардо, который угодил в ловушку и не имел возможности связаться с внешним миром.
Отец покачал головой.
— Придется им смириться. Появление Ламберто Антелло наполнило сердце каждого из «плакс» страхом. После хлебного бунта на площади дель Грано синьория отчаянно пытается задушить любые крики в поддержку Медичи.
— Но когда изгнали Пьеро, — напомнила я, — Савонарола призывал проявить милосердие ко всем друзьям Медичи. Он настаивал, чтобы всех простили.
Отец оглядел сад, окинул взором мощенную булыжником дорожку, обсаженную цветущими кустами роз и стриженным под скульптуры самшитом, потом посмотрел на внука, которого отвлек на несколько секунд большой жук. Эта картина должна была бы его обрадовать, но вместо этого в глазах отца появилась затравленность.
— На этот раз пощады не будет, — сказал он с убежденностью человека, посвященного в тайну. — И надежды тоже. Будет только кровь.
Мне отчаянно хотелось съездить в церковь Пресвятой Аннуциаты, предупредить Леонардо о том, что на Бернардо дель Неро и всю его партию надвигается неминуемая беда, но Франческо даже слушать не хотел ни о каких моих выходах из дома — особенно если речь шла о поездке в семейную церковь, стоявшую как раз напротив сиротского приюта, куда свозили многих больных. Никакие аргументы не могли убедить Клаудио нарушить хозяйский приказ.
Я оставалась запертой в четырех стенах. Раньше в письмах, приходивших Франческо, «серые» назывались врагами, которых следует держать в узде; теперь становилось ясно, что их собираются уничтожить. Я полагала, что Леонардо лучше меня осведомлен об опасности.
Тем временем я продолжала потихоньку выходить на балкон и тренироваться во владении кинжалом. Моим противником больше не был третий человек, убийца моего истинного отца. Им стал Франческо, им стал автор писем — убийцы моего возлюбленного Джулиана. Ночь за ночью я практиковалась наносить удары. Ночь за ночью я убивала обоих и находила в этом утешение.
В городе произвели аресты, обвиняемых подвергли пыткам. В конце концов перед синьорией и Большим советом для вынесения приговора предстали пятеро: августейшие Бернардо дель Неро, Лоренцо Торнабуони, юный двоюродный брат Пьеро, который хотя и являлся номинальным главой «серых», был тем не менее уважаемым всеми гражданином и благочестивым плакальщиком; Николо Ридольфи, старик, чей сын женился на дочери Лоренцо, Контессине; Джанноццо Пуччи, молодой друг Пьеро, и Джованни Камби, который вел много дел с домом Медичи.