— Ммм…
— Будем водить ее по очереди!
Крум оживился:
— И Минко Тинков лопнет от зависти!
Я украдкой взглянул на профессора. У него был вид человека, который ничего не слышал, хоть мы перешептывались довольно громко. Другие встречающие тоже приняли рассеянный вид. Что и говорить, хитренькие эти марсиане! Скажи им что-нибудь неприятное — ну, например, что они страшненькие, как жабы, — сразу же как будто не понимают. Эх, почему они не так хлебосольны, как бабушка Мария! Когда бы ни пришел к ней в гости, она всегда угостит вареньем или кофе, хоть я ни единым словом не обмолвлюсь о своем желании.
— Крум! — прошептал я.
— А?
— Видно, не только лодку мы не получим, но и опухнем от голода…
Фил Фел улыбнулся так, что края губ достигли ушей:
— Не беспокойтесь, мальчики! Вы едете ко мне в гости, а моя дочь — гостеприимная хозяйка. Вас ждет стол с самыми разнообразными блюдами.
«Дочь? — подумал я. — С такой головой? С такими ушами? С таким беззубым ртом? Наверное, самая выдающаяся уродина во всем космосе!»
Чудесный автомобиль остановился у широких дверей. Мы вышли. Марсиане пощекотали нам уши на прощание и сказали, что скоро мы увидимся снова. Потом автомобиль повернулся на сто восемьдесят градусов и помчался обратно.
С нами остался только профессор. Он нажал на какую-то кнопку. Я подумал, что это звонок, но ошибся. Кнопка заменяла ключ. Двери отворились бесшумно, и мы, пройдя по коридору, очутились в широкой светлой комнате. Все в ней было сделано не из дерева и ткани, а из разных искусственных материалов: и кушетка, и стол, и стулья, и шкаф, и покрывала, и ковер. Даже желтые тюльпаны в красной вазе были искусственные — я их пощупал рукой. Над нами не было видно ни одной лампы, потолок светился, как ясное небо. На стенах висели необычные картины. На одной из них был изображен марсианин, сидящий в тарелке, под которой виднелись оранжевые горы. Другая картина, скорее всего, служила наглядным пособием по геометрии, потому что ее заполняли разноцветные треугольники, квадраты и окружности.
— Это наша кухня, — сказал профессор.
Никогда бы не подумал, что кухня может быть такой. Она не пахла ничем съедобным. Это была комната без аромата, что лишало ее привлекательности.
Фил Фел показал на тарелку с марсианином:
— Это я. Снимок сделан несколько месяцев назад. Выезжал на прогулку для повышения аппетита. — Потом показал на геометрический ребус в другой рамке: — Это тоже я, но нарисован одним современным художником. Когда дочь была маленькой, она очень смеялась над этой картиной, но в последнее время перестала, потому что ей уже семь лет.
Он заметил, как мечтательно Крум рассматривает кухонный шкаф, и быстро добавил:
— Забыл, что вы голодны. Сейчас пришлю дочку, чтобы она вас угостила и составила вам компанию.
Профессор поспешно вышел, и мы остались одни.
— Детские песенки знаешь? — спросил мой друг.
— Забыл. А зачем?
— Чтобы понравиться маленькой хозяйке. Эта семилетняя дочурка, может быть, еще и в школу не ходит, поэтому ей будет приятно, если мы сумеем впасть в детство…
Глава VII. Хлея
Двери открылись опять. Вначале мы увидели несколько пальцев с красными лакированными ногтями, а потом блестящее темно-синее платье, усеянное оранжевыми каплями. Капли были сгруппированы по три — одна большая и две маленькие, как просяные зернышки. В это платье была одета дивно красивая девочка, на вид приблизительно нашего возраста. Длинные черные волосы сверкали под искусственным светом потолка и ниспадали волнами по красивой полненькой шее. Симпатично вздернутый носик возвышался в середине лица весело и вызывающе. Два ряда чистых белых зубов открывались под губами, как на рекламе пасты «Идеал».
— Добрый вечер! — сказала девочка. — Я Хлея, дочь профессора Фил Фела.
И протянула руку к нашим рукам, а не к ушам.
Если бы рядом жужжали мухи, мы непременно проглотили бы по одной — так широко разинулись наши рты от изумления.
Первым пришел в себя я и сказал:
— Мы очень рады!
Хлея засмеялась певуче, как горный ручей:
— Вы рады? А почему?
Я начал разматывать бинт с головы, чтобы он не портил мою внешность.
— Мы рады, что на Марсе имеются нормальные человеческие лица.
Моя крепкая правая лапа стиснула ее нежные пальчики, и я не собирался их выпускать. Однако дочь Фил Фела была хорошо воспитана, потому что не распищалась, а только усмехнулась:
— Поскорее скажи свое имя и отпусти, пожалуйста, мою руку. Мне она нужна гораздо больше, чем тебе.
— Меня зовут Александр Александров Александров, — неторопливо поклонился я. — Но мои друзья и те, кто хочет войти в их число, называют меня просто Саша. — И неохотно выпустил ее руку.