Кажется, он принадлежал мне.
На крыльце лежала мертвая ворона. Крылья ее были распахнуты в стороны, точно руки распятого на кресте. А на брюхе была вырезана грубая буква «Т». Порезы были свежими, из них сочилась кровь.
Глава 12
АНОНИМ
Темнота – мой лучший друг. Она может спрятать меня, точно шапка-невидимка. В кабинете хирургии горел свет, а там, где находился я, было темно. В этом свете я видел каждое ее движение, а она меня – нет. Она что-то переключала на телефоне, затем брала в руку иглодержатель и иголку и начинала работать. Что именно она делала, я не видел – она закрывала рабочее поле своей спиной. Наверное, готовится к Слету юных хирургов. Как же увлечённо она работает! Я сижу здесь, под окном, уже третий час, а она все не думает останавливаться. Руки и ноги затекли, но я не намерен сдаваться. Сегодня у меня для нее есть еще один подарок. Он особенный, и заставит ее дрожать от страха. Я не хочу, чтобы она боялась, но по-другому не могу. Мне нравится видеть в ее глазах страх, и я ненавижу себя за это, но ничего не могу с собой поделать.
В девятом часу она начала закругляться. Аккуратно сложила инструменты в лоток. Путь до лаборантской на другом конце коридора занимает две минуты туда и обратно. Эти две минуты и есть у меня в распоряжении.
Потом она направилась в мою сторону. Сердце пропустило несколько ударов и я отпрянул, пригибаясь и прячась под окном у стены. Но она всего лишь задвинула жалюзи. Меня она не заметила.
Я прильнул к щели в окне и прислушался. Хлопнула дверь кабинета. Она ушла. Я осторожно просунул руку в щель и повернул ручку соседнего окна так, чтобы оно открылось полностью. Подтянулся на руках и через секунду уже оказался в кабинете, на том самом месте, где недавно стояла она.
Действовать нужно было быстро. За три шага я достиг стола и коснулся холодных пальцев. Рука трупа, лежавшая на краю, соскользнула и свесилась вниз. А так даже лучше! Кожа была скользкой и слизской, и я тысячу раз пожалел, что не захватил с собой перчатки. Мне все же удалось разжать пальцы и вложить в них своё послание. Тебе понравится, Даша.
В коридоре послышались шаги. Я знал, что не успею вылезти на улицу, поэтому за три часа, что провёл под окном, присмотрел себе металлический шкаф. В нем лежали старые учебные плакаты и одноразовые халаты. Едва я спрятался в своё новое укрытие, послышался звук открывающейся двери. Шаги стали громче и отчётливее. Она была здесь.
Меж створок шкафа оставалась небольшая щель, но обзор из нее был ограничен, а расширять его я не рискнул. Она промелькнула перед моими глазами и скрылась где-то в глубине кабинета. А потом раздался крик. Она увидела. Снова шаги и снова хлопающая дверь. Она убегала.
Я выбрался из укрытия и осторожно выглянул в коридор. Она бежала по кафедре, захлёбываясь слезами, а потом вдруг влетела в один из кабинетов. Кажется, в нем горел свет.
Не раздумывая, я кинулся обратно к окну. Если выбегу в коридор, то рискую быть замеченным, но зато на улице я в три счета найду тот самый кабинет, куда она спряталась, и смогу увидеть все, что там происходит. Это звучит странно, но по-другому я не могу. Мне нужно видеть каждый ее шаг, чем она занимается, с кем общается. Это моя мания.
Нужное окно я нашёл быстро. Это был единственный кабинет, не считая того, из которого выбежала Даша, где горел свет. Кабинет Германа Андреевича, ее преподавателя хирургии. Она прислонилась спиной к двери, он стоял напротив нее, и его руки лежали на ее плечах. Что он делает? Успокаивает ее? Скорее всего, ведь она влетела в его кабинет точно ураган, я в этом уверен. Но черт, сколько же теплоты и внимания было в этом жесте! Я на такое не рассчитывал. Так или иначе, кажется, это подействовало. Они отошли от двери и сели за первую парту. О чем-то говорили. Он снова положил свою руку на ее, и, клянусь, в этот момент я был готов ворваться в кабинет и врезать ему по морде. Сдерживался из последних сил: я не такой, я действую иначе.
Потом Даша достала записку, которую, по видимому, все это время сжимала в руке, и протянула ему. Он развернул ее и начал читать. Какого черта?! Это личное! Эти слова предназначались ей и никому больше, тем более не этому спесивому ублюдку. Как же он меня раздражал! В нем бесило все: бесила его интеллигентная речь, бесило, что он каждый день носит рубашку и брюки, точно самый умный, бесила его идеально уложенная причёска и приподнятые уголки губ, его идиотские серебрянные часы на левой руке, но больше всего бесила его готовность прийти на помощь, что он сейчас и делал. Он читал записку и что-то говорил. Да что ты вообще можешь говорить о ней, жалкий урод? Что ты знаешь о ней и обо мне? Ты даже понятия не имеешь, кто я! И она не имеет! Вы не знаете ничего, но сидите с тупыми, но желающими казаться умными, лицами и делаете вид, что познали эту жизнь. Думаете, что я урод и ничтожество, слабый и жалкий. Но я не слабый, не слабый, и скоро я вам это докажу!