– Давай, Даша!
На ватных ногах я подошла к неизвестному и начала обматывать его руки верёвкой в районе кистей.
– Медленно, слишком медленно, Даша!
Я пыталась делать это быстрее, но руки не слушались. Мы только что напали на человека. Эта мысль затуманивала сознание. Хотя, торопиться было некуда – парень и не думал вырываться. Кажется, он испугался еще больше, чем я.
– А теперь отвечай, какого лешего ты здесь забыл? – выкрикнул Герман, вновь занеся кулак, когда я наконец закончила свою «работу».
Кажется, незнакомец хотел что-то сказать, но вышло лишь невнятное бормотание. Он закашлялся и сплюнул сгусток крови.
– Отвечай, когда с тобой разговаривают! Спрашиваю последний раз: что ты тут делал?
Наш пленник наконец приподнял голову и повернулся в нашу сторону. Впервые я увидела его лицо под чёрным капюшоном. В тот же миг земля ушла из-под ног. Я ожидала увидеть кого угодно, но только не этого человека. Нет, этого не может быть.
– Ромыч? – изумленно прошептала я.
– Даша? – прохрипел друг, делая вид, что удивлён не меньше моего.
– Что за… – разглядывая пленника, точно пытаясь убедиться, что мы оба ошиблись и это не мой одногруппник, Герман сделал пару шагов назад. – Что ты, черт подери, здесь делаешь? Это твоих рук дело?
– Что – «это»? – снова прохрипел Ромыч и выплюнул очередной сгусток крови. – Что здесь вообще происходит? Вы все с ума посходили?!
– Не заговаривай зубы, – начинал злиться Герман, – и отвечай, какого черта ты все это делаешь?
– Я…я… – начал закипать Ромыч. – Я ректору пожалуюсь! Я все ему про вас расскажу, Герман Андреевич. Расскажу, как вы связываете в лесу своих студентов. Вы мне, между прочим, зуб выбили! Все доказательства на лицо! Да Вы просто ненормальный! Вас уволят к чертовой матери, если немедленно не отпустите меня!
Я положила руку Герману на плечо и тихо, стараясь, чтобы не слышал друг, произнесла:
– Он прав. Если в университете узнают, нам больше никто не поверит. Тебя уволят, а меня отчислят. Лучше развяжи его.
Но похоже Ромыч всё-таки услышал:
– «Тебя»? С каких это пор мы общаемся с преподами на «ты»? И что вы вообще делаете в этом вонючем лесу вдвоём? Или…неужели это и есть тот самый парень, Даша?
Мне казалось, что в этот момент в его глазах рухнул весь мир.
– Какое это имеет значение? Ты…ты предал меня! – я почувствовала, как к горлу подступает ком. Ромыч, мой друг…неужели все это время, притворяясь милым в университете, он терроризировал меня за его пределами? Неужели все эти записки – дело его рук? Это могло бы многое объяснить. Мы учились вместе с Туре, и он прекрасно знал его почерк. Он мог подделать его с необычайной лёгкостью, как зачастую подделывал подписи преподов. Он знал обо мне все. Знал про старую башню, знал мое расписание. И любил меня. А значит ревновал. Неужели это он заказал Германа? Неужели…он правда на такое способен? Но как ему удаётся так неподдельно изображать удивление? Делать вид, будто видит нас вместе впервые? Нет, это определённо не тот Ромыч. Не он, не мой друг. Совершенно другой человек, которого доныне я совсем не знала.
– Что ты несёшь, Даша? О чем ты говоришь? Это ты! Это все ты! Ты нас предала!
От этих слов я опешила.
– Ты променяла нас всех: твоих друзей, Туре! Как же быстро ты о нем забыла! – продолжил Ромыч, и я не поверила своим ушам. Он говорил совсем как тот человек, который отправлял мне записки. Нет, нет, нет! Этого не может быть. Этого не должно быть.
– Но скажи, Рома, ты был бы рад, если бы я забыла о нем ради тебя?
В лесу воцарилась гробовая тишина. Казалось, даже птицы и ветер улетели куда-то на другой конец земли. Ни шороха, ни стука, лишь мы и тяжёлое молчание. Не могу поверить, что я сказала то, что сказала. И, кажется, оказалась права.
– Я так и знала, – наконец выдохнула я. – Мне жаль, что ты оказался не другом, а лицемерным мешком дерьма! Не смей ничего говорить ни о Германе, ни о Туре. И никогда больше ко мне не подходи. И свои гребаные бумажки тоже засунь себе куда подальше! Имей уважение к Туре хотя бы потому, что он был твоим другом. Даже если все эти годы ты ему завидовал и мечтал оказаться на его месте.
Я сделала два шага назад, поворачиваясь к нему спиной и всем видом давая понять, что на этом разговор окончен.
– Развяжи его, Герман.
Я слышала за спиной возню и шум распутывающихся верёвок, но больше не хотела смотреть на это. На душе зияла и кровоточила огромная рана; слёзы рекой стекали по щекам и, падая на куртку, замерзали и превращались в сотни маленьких льдинок.