Я понимаю, что результат предприятия 89 года не очень, в отличие от спартаковского, но согласитесь, головы, задумавшие поход 89 года и северный поход Спартака, думали ОЧЕНЬ похоже, в одном смелом полководческом «стиле». И, кстати о необучаемых марианцах, поход 72 может быть описан как удачная реализация хорошего замысла после учета ошибок первой попытки.
Коротко суммирую: я думаю, в дополнение к выводам Валентинова и Корнева, которые я разделяю, что (1) восстанием Спартака руководили знатные италики, получившие военный опыт в войнах 80-х в Италии, бывшие как минимум офицеры армий «государства Италия» в 90-82, (2) значительную часть армии восставших составляли отряды из граждан отдельных городов/общин италиков, прежде всего самнитов, луканов и япигов, имевшие своих командиров и действовавшие иногда отдельно.
В завершение посмотрим на один из немногих эпизодов, где описаны личные действия Спартака. Саллюстий описывает действия спартаковцев в 73 году:
Удачно найдя подходящего проводника из числа пленных, прячась в Пицентских, а потом в Эбуринских горах, Спартак прибыл к Устьям Луканским, а затем на рассвете на форум Анния неожиданно для местных жителей. И тотчас же беглые, вопреки запрещению вождя, стали похищать женщин и девушек, а другие… [не хватает двух строк]… зарубали всякого встречного, мучили при сопротивлении и издевались вместе с тем самым безбожным способом, бередя раны, и, наконец, бросали истерзанные тела чуть живыми; другие забрасывали огонь на крыши домов, а много местных рабов, присоединившихся к ним из сочувствия, выдавали припрятанное их господами, да и их самих извлекали из мест, где они укрывались, и не было ничего ни святого, ни недозволенного для гнева варваров и для понятия раба. Спартак, не будучи в силах препятствовать этому, несмотря на то, что многократно обращался к ним с просьбами, решил пресечь это быстротой действий: отправить вестников… [не хватает двух строк]… и ненависти к себе не вызывать…
Нет никакого смысла для фракийца-дезертира и разбойника, стоящего во главе армии восставших рабов препятствовать грабежам его людьми римского города, в который он сам их привёл. Вот, ну, никакого, будь он даже эллинизированный фракийский аристократ. Римляне в это же время беспрерывно воюют против фракийцев, громят, грабят, разоряют и порабощают фракийские племена, и галльские (если другая часть повстанцев – галлы) — тоже. Почему фракиец будет так отчаянно и упорно препятствовать своим воинам, разоряющим захваченный лихим налетом несчастный кампанский городишко, не имеющий военной ценности, без стен, который повстанцы (будь то рабы и разбойники, желающие погулять-пограбить, или получившие свободу фракийцы и галлы, желающие вырваться из Италии) не собираются удерживать или сделать своим союзником? У Спартака-фракийца нет ни личных, ни политических, ни военных на то мотивов и причин. Это не грек-Лукулл, плачущий по сожженному Амису, городу его любимых эллинов, и спасающий его жителей, это (говорят нам) варвар, проданный в гладиаторы, среди тех самых кампанцев, которые бы смотрели, как он умирает на арене.
Нет, по-моему только Спартак-италик, Спартак-местный аристократ, для которого Кампания – своя страна, за которую он ведёт войну, будет спасать от буйства собственных солдат граждан Луканских Нар и Форума Анния, их ненависть ему страшнее недовольства в своей армии.
Я согласен с Гуарино, что восстание Спартака было восстанием сельского населения юга Италии, крестьян. Но без компетентного командования у крестьян получается только бунт. А с командованием – опасная для правительства гражданская война, как с французскими и польскими офицерами Пугачева. А уж во главе со своими, местными аристократами крестьяне творят чудеса, как в Вандее.
Помните, у Гюго в «Девяносто третьем годе»?
– Вернемся к вопросу о Вандее, – предложил Робеспьер.
– В чем же дело? – спросил Симурдэн. – Что там такое случилось? Что она натворила, эта Вандея?
На этот вопрос ответил Робеспьер:
– Дело вот в чем: отныне в Вандее есть вождь. И она становится грозной силой.
– Что же это за вождь, гражданин Робеспьер?