– Я могла бы иметь любовников так, чтобы ты не знал об этом; есть немало женщин, которые так и поступают… – (Вообще-то я знала только трех, у которых это вошло в постоянную привычку.) – Но такой подход еще хуже. Вести тайную жизнь и возвращаться домой к тебе так, будто ничего не случилось. По крайней мере, я не смогла бы это вынести.
– Наверное, мне следовало понять, как ты одинока, – огорчился он. – Наверное, тут моя вина.
После мы занялись любовью. Я не притворялась, что Беннет – это кто-то другой, а не Беннет. Мне не требовалось. Я хотела именно Беннета.
Он был не прав, решила я позднее. Я виновата в том, что наш брак не сложился. Если бы я любила его сильнее, я бы излечила его от этой печали, а не погружалась бы в ее омут и не жаждала бы убежать от нее.
– Нет ничего труднее брака, – сказала я.
– Все-таки я сам тебя вынудил на этот шаг, – прошептал он.
Мы заснули.
– От его проклятого понимания мне только противнее. Господи, я чувствую себя виноватой!
– Что еще новенького? – спросил Адриан.
Мы нашли новый плавательный бассейн в Гринцинге, маленький восхитительный бассейн с относительно небольшим количеством жирных немцев. Сидели на краю бассейна и пили пиво.
– Я зануда? Я повторяюсь? – Риторические вопросы.
– Да, – хмыкнул Адриан. – Но мне нравится твое занудство. Оно забавнее, чем забавы других.
– Мне нравится, как у нас с тобой идет разговор. Я никогда не пытаюсь произвести на тебя впечатление. Говорю, что думаю.
– Ложь. Ты мне только вчера плела, как я тебя хорошо оттрахал, когда на самом деле ничего такого не было.
– Ты прав. Тут я поторопилась.
– Но я тебя понимаю. Мы хорошо разговариваем. Как по накатанному. Эстер иногда впадает в долгое мрачное молчание, и я не знаю, о чем она думает. Ты открытая. Постоянно себе противоречишь, но мне это, пожалуй, нравится. Так по-человечески.
– Беннет тоже впадает в молчание. Я бы предпочла, чтобы он противоречил себе, но он слишком уж совершенный. Он никогда не позволит никакого высказывания, если не будет уверен, что оно окончательное. Так невозможно жить – пытаясь все время произносить нечто окончательное… смерть окончательна.
– Давай-ка еще искупаемся, – предложил Адриан.
– Почему ты так разозлилась на меня? – спросил Беннет вечером.
– Потому что чувствовала, что ты относишься ко мне как к собственности. Ты сказал, что не испытываешь ко мне сочувствия, никогда не говорил, что любишь меня. Никогда не снисходил до меня. Потому что ты во всех несчастьях винил меня, погружался в это свое молчание и никогда не позволял утешить тебя. Оскорблял моих друзей, закрывшись от любых человеческих контактов. Я с тобой чувствую себя так, будто ты вот-вот задушишь меня до смерти.
– Нет, душила тебя твоя мамочка, а не я. Я дал тебе всю свободу, какую ты хотела.
– Противоречие в терминах. Человек не может быть свободен, если кто-то ему эту свободу дает. Кто ты такой, чтобы давать мне свободу?
– Покажи мне хоть одного человека, который абсолютно свободен. Ну, покажи. Разве такие есть? Родители тебя давили, а не я! Ты меня вечно обвиняешь в том, что с тобой делала твоя мать.
– Каждый раз, когда я тебя в чем-нибудь обвиняю, ты мне суешь под нос еще одну психоаналитическую интерпретацию. Всегда виноваты мать или отец, а не что-то между нами с тобой. Неужели мы вдвоем не можем разобраться?
– Мне бы хотелось, чтобы так оно и было. Но не получается. Ты постоянно возвращаешься к своему детству, признаешь ты это или нет. Чем, по-твоему, ты занимаешься с Адрианом Гудлавом? Он в точности похож на твоего отца… или ты не заметила?
– Не заметила. Он ничуть не похож на моего отца. Беннет фыркнул.
– Смешно.
– Слушай, я не собираюсь с тобой спорить – похож он или нет на моего отца, – но ты сейчас в первый раз проявил ко мне интерес, черт тебя дери, или повел себя так, будто любишь. Мне нужно было начать трахаться с кем-то другим у тебя под носом, чтобы ты обратил на меня внимание. Забавно, не правда ли? Твоя психоаналитическая теория ничего тебе на этот счет не говорит? Может, теперь всплыла твоя эдипова проблема, а не моя? Может быть, я твоя мать, а Адриан напоминает тебе отца. Почему бы нам не сесть втроем и не помацаться? Знаешь, я думаю, на самом деле Адриан влюблен в тебя. На самом деле это ты ему нужен.
– Меня бы это ничуть не удивило. Я тебе уже говорил, что он, по-моему, педик.
– Ну, так ляжем втроем в постель и выясним.
– Нет уж, спасибо. Но не позволяй мне останавливать тебя, если тебе хочется.
– Хорошо.
– Так давай, – в голосе Беннета было столько страсти, сколько я не слышала никогда прежде, – уезжай с ним! Ты никогда больше не напишешь ничего серьезного. Я единственный человек в твоей жизни, который смог так долго удерживать тебя – не дать распасться на части. Давай уезжай. Дотрахаешься до потери сознания – никогда больше не сможешь написать ничего стоящего.