***
Ребята из охраны Гольшанского, да и Грозовского тоже, завидовали нам. Да мы иногда сами себе завидовали – имели возможность сравнить нашу малышку с детками богачей и проблемами их охраны. Наша Мария, как говорится, ангел во плоти. И, она никогда, ни при каких обстоятельствах, не позволяла, кому -либо помыкать нами. В отместку, мы, сопровождая ее, старались все делать идеально. Любые ее просьбы выполняли на раз – два. Для нас с Сергеем эта девушка стала обожаемой младшей сестрой, которую можно баловать и дразнить.
Мы были в шоке, когда узнали, что наша подопечная на год раньше окончила школу (на «отлично», кто бы сомневался) и уже второкурсница МГУ факультета иностранных языков. У Маши особый дар к изучению иностранных языков. Она и нас здорово подтянула в английском. Это было очень счастливое время.
А потом… Потом было убийство ее родителей, а сама малышка чудом осталась живой. Мы все, кто выжил там, спасали ее… Крови было… и дикий ужас, что не успеем, не сможем. До сих пор в кошмарах иногда снится дикий визг тормозов внедорожника Грозовского, руки в ее и своей крови, его безумные глаза при виде Марии в луже крови и крик, полный боли:
- Живая?! Она живая?! И его сумасшедшую радость от короткого – ДА!
Все кто его знает, как партнера в бизнесе, как строгого руководителя или как жесткого (а иногда и жестокого врага) не узнали бы Грозовского в том, перепуганном насмерть, мужчине. Мы вместе сидели в больничном коридоре под дверью операционной и ждали, ждали, казалось, целую вечность на слова хирурга:
– Операция прошла успешно! Она будет жить! Мы, здоровые мужики, плакали как девчонки, а в волосах Яна Николаевича в ту ночь появилась седая прядь…
Ребята из охраны сутками не спали, но тех, кто убил Гольшанских все - таки нашли, всех, кроме заказчика…
16. Ян.
Спустя час я уже был в аэропорту… Эти десять часов перелета Нью – Йорк - Москва были в моей жизни самыми длинными. До самой посадки в самолет телефон не умолкал – каждые полчаса звонил Петрович, выполняя мой приказ, хороших новостей не было. Но и не было звонков от похитителей. От этого тревога только возрастала. Я, до темноты в глазах, боялся второго варианта…
Быстрее, быстрее… Мне казалось, что часы сломались, а Боинг 787 просто висит себе в воздухе, совсем не двигаясь. Мой сосед укрылся пледом и, пару минут спустя, стал сладко посапывать. Я не мог спать - адреналин бурлил, злость на всех и вся, да и на самого себя, медленно, но верно разгоралась в крови. Так, стоп, надо успокоиться, в Москве мне будет нужен холодный и ясно мыслящий ум. Я закрываю глаза и пытаюсь расслабиться. Буду думать о Марии. Да, вот так, вдох – выдох. Я буду думать о Марии и, о том, когда же она стала сумасшествием в моей крови и … сердце. Когда же это сладкое помешательство появилось в моей жизни? Моей холодной, одинокой и полной недоверия, жизни… Когда же я так влюбился, что готов держать свое сердце в клетке, только потому, что она сказала «Да» моему брату и я готов уступить, если она будет счастлива… Так когда же это чудо случилось со мной?
Мне запомнился день рождения Марии. Отец взял меня с собой к Гольшанским, чтобы поздравить своего друга и партнера с рождением дочери. Мне запомнился сияющий от счастья Павел Иванович, искренние и веселые поздравления отца (Павел был его давнишним и верным другом, а его жена, Елена, очень дружила с моей родной матерью) и улыбчивая, радостная Елена Ивановна с розовым свертком в руках. Она показала малышку – маленькое розовое личико, большие мутно голубые глаза и смешные губки бантиком… Я тогда до слез насмешил взрослых, когда серьезно смотря на ребенка произнес:
- Поздравляю! Красавица вырастет! Услышав это, Павел долго хохотал (отец вторил ему) приговаривая:
- Ты ж смотри, каков знаток вырос!... Ха, ха, ха… Ну, Николай, уморил меня твой умник… Ах, ха, ха… Они еще долго посмеивались. А Елена ласково погладила меня по голове и сказала:
- Ты все правильно сказал, Ян… Моя дочка обязательно вырастет красавицей! Будешь ей старшим братом? Помню, я тогда уверено и твердо сказал:
- Да! Если б я тогда только знал…
***
Но в двенадцать лет я был горд таким предложением и, хотя дома был младший, родной по отцу, пятилетний брат, эта девчушка стала моей обожаемой сестренкой. Иногда, когда Елизавета просила изобразить «дружную» семью перед гостями, я пытался играть с Александром, но он был супер разбалованным ребенком, и моего детского терпения хватало ненадолго. А вот эта кроха и ее проделки для меня были очень интересными… Как же я сердился на взрослых, когда однажды застал девочку остриженной почти на лысо, без этих смешных кудряшек она выглядела как грустный ангелочек. Но Елена, посмеиваясь, сказала: