После покушения к Набире в охрану приставили троих стражников. Не слишком много, чтобы показать вирнейцам наше недоверие и не слишком мало, чтобы их разом успели прирезать. Окна в покоях принцессы давно заколотили решетками. Поэтому нам надо было отвлечь стражников, а затем выйти через обычную дверь. И единственный выход – притвориться младшими служанками. В голове уже начал складываться план.
– У нас будет очень мало времени, – сказала я. – Надо подготовиться.
***
Принцесса переоделась в самый скромный и неприметный из нарядов младших служанок, какой я смогла достать. Тем временем я загоняла и слуг и стражников, заставляя перетаскивать вещи из повозок обратно в покои и из покоев обратно в повозки, пока от усталости и раздражения они не стали тихонько браниться. Через покои принцессы прошло столько служанок, что стражники потеряли им счет. Когда никого не осталось кроме нас с Набирой, мы разыграли громкую сцену ссоры: она разразилась криками и капризами, затем приказала всем немедленно уйти и не трогать ее до самого утра. Мы с Набирой сгорбились и выбежали гуськом, будто ругали именно нас. Стражники лишь понятливо переглядывались: принцесса не в духе перед отъездом.
Никто в замке еще не спал. По лестнице башни суматошно бегали десятки слуг вверх-вниз. Одни с подносами, другие с корзинами, третьи с выстиранной одеждой – все взмыленные и уставшие. Попадись мы кому-то под руку, и нас завалят заданиями до самого утра. Я разделила стопку полотенец на две части и отдала одну Набире, чтобы меньше привлекать внимание. Однако Набира шла, как пристало принцессе, плавно и неторопливо, будто все время мира принадлежало ей. Не к добру.
Нам надо было миновать кухню, чтобы спуститься к винному погребу, и там уже выйти к потайному ходу, который я успела разведать в детстве. Мы почти добрались до дверей, как нас перехватил повар. Он был невысокий и плотно сбитый, напоминал человека-обезьяну. Его курчавая борода сплошным покровом переходила в густые заросли на груди.
– Брось это, – скомандовал он и отобрал у Набиры тряпки. Переложил их двойным грузом на меня.
– Сейчас отнесешь этим горцам ужин. Пришлось готовить отдельно, – пробухтел он себе под нос и закружился по кухне, как щенок, который пытается ухватить себя за хвост. – А ну подержи, – он всучил Набире поднос со свежими травами и коробочками специй.
Вирнейцы действительно мало ели на приеме – в своей кухне они почти не использовали приправ. Их еда была пресной, а наша наоборот обладала сложным вкусом и насыщенным букетом ароматов. Любой бедняк убил бы за тарелку супа от королевского повара.
Я ощутила запах базилика, петрушки, жгучего перца и вяленых томатов. Повар навис над блюдом, пытаясь сделать из простой еды произведение искусства.
– А ты иди-иди, чего встала! У меня тут не проходной двор!
Нам некогда было ждать и тем более расхаживать по покоям вирнейцев – вот будет скандал, если увидят принцессу, обслуживающую лорда Рэйдана. Я должна была что-то предпринять.
Я сделала вид, что споткнулась, и ухватилась за Набиру. Она взвизгнула, пошатнулась и опрокинула поднос. В воздух поднялось облачко перца и трав. Нас защищала вуаль, а вот повар сразу чихнул.
– Что за неуклюжая девчонка! А ну покажи руки. Как тебя звать? – он разразился злой бранью, но его прервал очередной чих, а затем кашель. Он понесся за водой. Я толкнула локтем Набиру и кивнула на выход.
Я на бегу схватила одну из лампад, висевших на стене, и мы понеслись к винному погребу. Там никого не было и Набира расхохоталась, прижавшись спиной к камню:
– Боги. Я думала, он лопнет от злости. Давно мне так не было весело. Что теперь?
Теперь надо было отодвинуть бочки, благо, они были пустые, и взломать замок. Я передала лампаду Набире, показала, где надо светить и достала из волос шпильки. Для этого пришлось снять перчатки. На моей левой руке было уродливое клеймо. Клеймо нечистой. Его мне насильно поставили, когда тетка продала меня за пару золотых монет. Тогда я смогла сбежать и мне не пришлось исполнять чужие желания и похоти. Шрам давно зажил, а я до сих пор чувствовала ту физическую боль и боль от предательства, которую мне причинили в детстве. Когда люди видели клеймо, то сразу чурались и отмахивались. Никто не желал слышать, что я получила его не по доброй воле. Поэтому я всегда носила тонкую перчатку на левой руке. Я отдала за нее много монет, чтобы она выглядела, как украшение и не вызывала подозрений.