Я больше не понимала, что изначально представляла из себя моя жизнь. Мне потребовалось много сил, чтобы вспомнить, зачем я живу. И вспомнив, я каждый раз себя спрашивала: «Куда я спускаюсь? Кто я теперь?»
То, что той зимой на острове убили тридцать тысяч человек, а на следующий год на материке погибло ещё двести тысяч – не совпадение. Это был приказ американского военного правительства – стереть коммунистов, и тридцати тысяч человек на Чеджудо им было недостаточно, а молодая ультраправая молодёжь с севера, у которой накопилось достаточно и желания, и ненависти, чтобы исполнить приказ, пройдя двухнедельную подготовку, напялила на себя полицейскую и военную форму – и отправилась на остров. Они перекрыли береговую линию, ограничили прессу, приставляли стволы ружей к новорождённым. Это безумие не запрещалось и – даже напротив – поощрялось, поэтому погибло полторы тысячи детей младше десяти лет. Не успела иссохнуть кровь этой резни, как разразилась война, в которой они делали в других городах всё то же, что и на острове: двести тысяч человек увезли на грузовиках, арестовали, расстреляли и тайно похоронили, а потом не разрешали искать останки. Якобы война ещё не кончилась, это лишь перемирие, а за чертой перемирия всё ещё враги. Семьи погибших клеймили коллаборационистами, стоило им только открыть рты, так что люди молчали, боясь клейма. И так было десятки лет, пока в ущельях, шахтах и под взлётной полосой не нашли кипы черепов и бус. Кости всех погибших до сих пор погребены там.
Кости всех погибших детей.
Детей, которых убили ради истребления.
Ночью, думая о детях, я вышла из дома. Был октябрь – обычно в эту пору не бывает тайфунов – но по лесу пробежался шквал ветра. По небу расхаживали то поглощающие, то выплёвывающие луну облака, звёзды светили кучкой, словно сейчас упадут, все деревья колыхались, словно их вот-вот вырвет с корнями. Ветер трепал ветки – они напоминали мятущееся пламя – и вздул мой джемпер, как шарик, словно пытался проникнуть внутрь меня. Вкладывая в каждый шаг силу в попытках выдержать ветер, в один момент я осознала, что это они. Они пришли.
Мне не было страшно. Совсем нет. Я была так счастлива, что перехватило дыхание. В этом странном экстазе, где не разобрать, страдание ли это или же восхищение, навстречу мне шли люди в облике холодного ветра. Словно тысячи прозрачных игл пронзали моё тело, я прочувствовала, как в меня втекает жизненная сила – как будто переливают кровь. Наверное, я была похожа на сумасшедшую или, может, действительно сошла с ума. Меня одолевало пространное и неистовое счастье, от которого разрывалось сердце. И тогда я подумала: «Теперь мы с тобой можем начать задуманное».
В снегу я ждала,
Пока Инсон продолжит говорить…
Точнее, пока она не замолчит.
Оставшийся за спиной лес был погружён в тишину. За несколько километров послышался звук ломающихся веток.
Держа двумя руками свечу, Инсон положила голову на снег и пробормотала:
– Как вата.
Свет утонул в снежных стенах, и вокруг стало ещё темнее. Падающие пред моими глазами снежинки окрасились в цвет, близкий к пепельному. Светились лишь те, что падали над Инсон. Накинув из-под пальто капюшон дафлкота, я тоже легла на снег. Я повернула голову на голос Инсон, тусклое пламя свечи накрыло моё лицо, проникая сквозь плотные снежные стены.
Кёнха, это так странно.
Я думала о тебе каждый день, и ты действительно пришла.
Иногда я так погружалась в мысли о тебе, что ты мне мерещилась.
Словно смотрю в потемневший аквариум:
Приложив лицо к стеклу, прищуриваюсь и вижу, что внутри что-то мелькает.
«Кто сейчас за нами смотрит? – подумала я, – Кто нас подслушивает?»
Нет, здесь одни лишь мертвенно утихшие деревья,
И снег, что потопит нас на этом берегу.
Так я впервые поняла то, о чём рассказывала мама, когда мы сюда пришли в первый раз.