Пальцы зарылись в волосы. Хотелось орать. Хотелось сдавить виски так сильно, чтобы выпустить наружу всю боль и сожаления, а вместе с ними память, что не пожелал забрать Источник. Оставил, будто в наказание. Заставил пришлого мучиться снова и снова пониманием, что он подонок и предатель, дурак, бездумно просравший всё, что ему было по-настоящему дорого.
Он всё отчётливо помнил. С каким-то извращённым упорством загибался от невыносимой боли в груди, но бережно перелистывал страницы безвозвратно потерянной земной жизни.
Как будто вчера… чистый чайный цвет глаз из тени длинных ресниц, немного смущённая улыбка.
Хорошая домашняя девочка. Поначалу колючая, как ёж, что вполне объяснялось скоротечным неудачным браком. Темноволосая. Стройная. Красивая. Он всегда хотел себе такую, когда понял, как ему осточертела пустая холостяцкая берлога. Чего ждать? Почти тридцатник, а похожую лапулю поди поищи. Уведут. Он прекрасно видел, как её облизывают мужские взгляды.
Но милая кукла оказалась с характером. Пришлось готовить длительную осаду, собрав в кулак всю выдержку и терпение, прежде чем удалось окольцевать её изящный пальчик. С тех пор ни разу об этом не пожалел. Тысячу раз хвалил себя, что не стал действовать по привычке, нахрапом. С ней — только деликатные ухаживания, милые знаки внимания и стальные нервы.
И не сказать, что сразу потерял от неё голову… Просто однажды почувствовал: не станет её, и он перестанет быть.
Он даже не изменял ей ни разу. Хотя мог. Она никогда не контролировала. Не было в их жизни беспричинной бабской подозрительности. Просто доверяла. Не потому, что была глупа или наивна. В ней жило не всегда понятное ему внутреннее благородство, которое не оставляло между ними места обману. И рушить это не хотелось.
Детство в маленьком рабочем посёлке приучило довольствоваться малым и всегда оставаться более чем неприхотливым. Но она, любимый и единственный ребёнок в семье, привыкла к другому. И он вкалывал, как одержимый, чтобы ей не приходилось думать, где взять денег на мелкие или большие нужды.
Всё и всегда только для неё. Даже ребёнок. Долго не получалось, и пора было уже смириться, но она упорно таскала его на заковыристые анализы и процедуры, пока не случилось чудо. Именно чудо, когда первенец, а тебе за сорок. И уже перестал надеяться…
Тем страшнее оказалось Тёмкино увечье. И даже это они пережили бы. Вместе, рука об руку. Потому что давно не просто жена… Уютный дом, отжиг в постели, надёжная дружеская поддержка. Даже дурацкие семейные прозвища как в сопливых мелодрамах.
Да он луну бы с неба для неё достал! Для неё. И единственного сына…
Один неверный шаг, и тот был сделан для неё! Должна же была понять, что просто башню сорвало! От силы, всемогущества и дикой боли. Он себя чувствовал почти богом! И рядом молодое на всё согласное тело, которое и разрешением его не интересовалось.
Да! Бес в ребро! И не единожды. Но это всё тлен рядом с ней! А когда понял, что может забрать её с собой…
Тёмка — мужик: вырастет, рано или поздно поймёт. Ведь не бросал же, обеспечил по самую маковку, лекарство достал. А вот она не поняла. Да и на него словно затмение нашло. Плёл какую-то херь про магию, где сам пока ни черта не разбирался, про идеальную пару… И только потом понял, что ей предлагает, когда отказала. Тихо и окончательно, так, как умеет только она. Словно ножом в подвздошье.
Решил, пусть живёт, он дождётся и заберёт за миг до естественной смерти. Но время сыграло против него. Сначала, когда портал дал искажение, и потом, когда опоздал. Переход закрывается навсегда после того, как рассеивается привязка последнего Привратника.
Как он без неё до сих пор существует?
— Лекс, любимый, — прохладные, как лягушачьи лапы, ладони накрыли плечи.
Закрыл глаза и ухмыльнулся. У него даже имени не осталось. Собачья кличка.
— Последнее время ты так мало уделяешь мне внимания. Мне тебя не хватает, — жеманная фальшивая песня и удушливое облако приторного цветочного амбре.
— У меня много дел. Ты сама хотела, чтобы будущий владыка был посвящён в любые мелочи вашей жизни.
— Нашей жизни, любимый, нашей. И всё же я должна быть на первом месте, — даже глаз открывать не нужно: пухлые губы недовольно надулись.
Итлаллисэн обогнула кресло, присела к нему на колени и потянулась за поцелуем.
— Фу, Лекс! Опять это мерзкое пойло! Я же просила не таскать сюда разную дрянь! И что за погром ты опять устроил!? Всё твои плебейские привычки…
— А я просил не указывать, что мне делать, — стряхнул с себя опротивевшие прикосновения. — Иди строй своих оловянных солдатиков. А меня оставь в покое.
— Да, как ты можешь?! Как смеешь! — взвился под потолок истеричный визг. — Ты просто пьян! — принцесска отскочила от него, заламывая руки.
— Да, пьян, — набычился и по-звериному оскалил зубы. — Трезвым терпеть тебя невыносимо. Пошла отсюда!
Мнящая себя его хозяйкой дура поперхнулась воздухом от возмущения, но моментально усмирила взыгравшую гордыню. На цыпочках засеменила ближе и ласково заворковала:
— Я знаю, как тебе тяжело, — опустилась рядом на колени, положила ладони ему на бёдра и, нежно поглаживая, двинулась к паху. — Знаю, как устаёшь, — ловкими пальцами подцепила завязки штанов. — Я помогу расслабиться, — добралась до полувялого члена, умело приводя его в боевую готовность.
Уж расслаблять она умела с мастерством профессиональной шлюхи! Так, что даже мерзкое чувство, что из тебя тянут жилы, почти не ощущалось. Расслабляла и подпитывалась одновременно, магический уродец.
Кронпринцесса Рассветных Нагорий страдала редкой аномалией: не могла усваивать магию, щедро даримую дневным светилом Дошхора. Она погибла бы ещё в детстве, не научись тянуть силу из других носителей.
Девочка досуха выпила мать, сведя её в могилу, изрядно полакомилась отцом, состарив владыку раньше времени, извела нескольких нянь и служанок, пока ошарашенный правитель Рассветных не начал приставлять к ней доноров. Добровольных или подневольных, не известно. Редко кому удавалось выбраться живым и невредимым из цепких лап прелестной убийцы. Особенно, когда девочка повзрослела и научилась «питаться», отвлекая от процесса мужчин одним из самых приятных для них способом.
Пищей для пиявки были именно мужчины. Мальчиков у окхилин рождалось в разы больше. А девочек было так мало, и они были настолько ценны, что ни у кого даже мысли не возникло избавить правящую семью от голубоглазого монстра раз и навсегда. Тем более владыка старался не афишировать страшный изъян дочери. Но, что сильнее прячешь, то не утаишь. И о «милой» особенности Итлаллисэн знали не только ближайшие соседи.
Алексею повезло и не повезло одновременно. Принцесса, случайно на него наткнувшись, даже в «пустом» мире почувствовала приличный магический потенциал. Она планировала подпитаться легковерным дурачком и забыть о нём раз и навсегда. Но её голову посетила интересная мысль, и она заставила человека искупаться в Источнике, объяснив эту необходимость моментальной гибелью ступившего в портал чужака.
Он снова поверил: слишком хотел получить лекарство для сына и шёл на уступки. А когда воды Ортхаэ дойсет выпустили новообращённого мага, практичная Лалли поняла, что никуда его от себя не отпустит. Такой силищей не разбрасываются. Помочь снимать ихвэ приступы, пока развивается его дар, отвадить от прежней семьи — и он у неё в кармане.
Позже выяснилось, что Источник расщедрился настолько, что досуха выпить человека просто не получалось. «Съеденный» резерв пополнялся вновь, будто пришлый сам стал бездонным магическим озером.
И вот тогда «бракованная» наследница Рассветных Нагорий вцепилась в сына Заблудших всерьёз. Удалила всех мужчин из своей постели, ведь человеческий маг привык оставаться у женщины единственным и был брезглив. Пообещала ему место на троне рядом с собой, ведь он стал не только постоянным источником «пищи», но и гарантом незыблемости её власти. Стихийник небывалой силы в качестве супруга-консорта отвадит всех, кто возжелает законных прав «принцессы с изъяном» после ухода владыки. Терпела его неотёсанность, грубости по отношению к собственной персоне, старалась смотреть сквозь пальцы на его странности. Согласилась, чтобы он притащил на Дошхор свою темноволосую плебейку, лишь бы успокоился. Но не просчитала одного, что её ручной Лекс будет так сильно привязан к своей уродливой старухе — жене. Настолько, что, не получив её себе, начнёт метаться от приступов невыносимой тоски к страшной ярости. Он так и не стал её со всеми потрохами, и это чудовищно бесило.