— Ты чего ревешь? Не бойся, что-нибудь придумаем!
— Это из-за мменя? Нничего нне получилось? Я плохая? От меня только беды?
— Глупости. Ты тут при чем?
Толпа стремительно приближалась, грозя раздавить в лепешку всех на своем пути. Ардо схватил Ринку за руку и потащил прочь. Над ними, с дозорной вышки раздался чей-то вопль:
— Бросай взрывную смесь, олух! Ту, что из Храма, да!
— Но командующий еще не успел…
— Живей, дурень! Пока не поздно!
Кажется, он успел прыгнуть на девчонку, закрывая ее собой. В тот же миг где-то за спиной раздался оглушительный взрыв, и перед глазами враз все померкло.
Глава 11
Раз капитан отправил новую, написанную под мою диктовку депешу, я вынуждена теперь, как миленькая, топать за ним. Он же выполнил обещание — настала очередь держать мое. При этом кожа на руке по-прежнему жутко чешется. По словам капитана, креак долетает до границы где-то за час. Примерно столько же возьмет для него метнуться к нам назад с новостями об Ардо. Долго! А нельзя ли мне выскрести эту восьмерочку с кожи? Я с таким зудом даже думать нормально не в состоянии!
Бреду по дороге следом за двумя стойкими солдатиками, ощущая себя безмерно несчастной. Сил моих нет терпеть эту напасть! Чешусь, как блохастая кошка и, как сапожник при этом ругаюсь. Звук голоса — какая роскошь! — приглушать даже не пытаюсь. Смачных земных ругательств все равно здесь никто не поймет!
Время от времени впереди идущие останавливаются у очередной развилки или поворота и ждут отстающих — меня. Кажется, с момента отлета креака прошло уже больше двух часов. Но говорят, когда страдаешь, минуты идут за часы, а дни за года. Сделав поправку на свое состояние, горячо себя убеждаю: прошло не больше десяти минут.
Равнинная местность вдруг сменяется холмистой — так что идти становится труднее. Хотя еще совсем недавно казалось: куда уж труднее? Холмы довольно плавно перетекают в горы. Если бы не проклятый свербеж и не ужасная усталость, непременно насладилась бы изумительным пейзажем. Но проза жизни — чтоб ее! — убивает весь кайф от увиденного. Вслед за остальными залезаю на очередную возвышенность по узенькой, каменистой тропке, шириной не более метра и благодарю небеса за то, что сейчас нет дождя. А не то бы на своем седалище уже давно соскользнула бы вниз. Прямо в приветливо зияющую бездну!
Спускаюсь с горы еще медленнее, чем карабкалась наверх, заставляя капитана скрежетать от злости зубами — такими темпами он уже к вечеру сотрет их под самый корень! Мысль о беззубом капитане меня несказанно веселит, и я, давясь от приступа неудержимого, нервного смеха, еще больше стопорю наше продвижение вперед.
Вскоре сир Крамер, нехорошо поглядывая в мою сторону, достает из ситы веревку и привязывает меня за талию к своему поясу, как козу на шесток, несмотря на мои неистовые протесты. Хотя, разве на высоте в несколько сот метров, стоя на краю пропасти, запротестуешь по-настоящему?! Чревато, знаете ли…
Как ни странно, оказавшись на привязи, страхи слабеют, и я начинаю семенить шустрее. То ли веревка намагичена на послушание, то ли капитан мне так уже опротивел вместе с нескончаемым зудом, что сигануть с ним в пропасть — уже не кажется мне столь ужасным исходом.
Как бы то ни было, покорив вершину очередной горы, мы, все трое замираем перед вдруг открывшимся нам потрясающим, необыкновенно зрелищным видом. На минуту я даже забываю о своих проблемах. Такой красоты я давно не видела! Уже целых… никогда!
Белоснежный дворец на склоне горы напротив тянется ввысь многочисленными башенками, узкими оконцами и аркбутанами, напоминая готику средневековья. Он окутан полупрозрачной розовой дымкой то ли тумана, то ли низко осевших облаков. Заботливо одет в руковотворные пласты возделанной земли, на которой колосятся желтые зерновые, высятся декоративно подстриженные кусты и растет прочая флора, напоминая чисто выполотые овощные грядки. Эти фигурные поля вкупе со дворцом смотрятся столь красиво и органично, будто нарисованы маститым художником Ренессанса.
Наш седовласый предводитель неожиданно снова тянет меня вперед, и я, уткнувшись взглядом под неловко переступающие ноги, с недовольством прерываю сеанс приобщения к прекрасному.
— Что же ты медлишь? Горшки драить неохота? — подначивает он, даже не шифруя злорадство.