Ринка вспыхнула на секунду, потом отвернулась. Вздохнула горестно и попросила:
— Оставь мменя. Я одно ггоре ттебе приношу.
— Если строго рассудить, то почти про всякого можно такое сказать, — утешил ее новоявленный философ.
— Ддаже про ттебя?
— Даже про меня.
— Вврешь ты все! Тты ххороший.
— И ты хорошая. Только невезучая. Тебе со мной жутко не повезло.
— Да как ты такое выдумал?! Ммне?! С тобой?! Ты… Тты так от меня избавиться хочешь? Потому что боишься меня… Со мной остаться боишься!
— Остынь, дитя! — Ардо подождал, пока пылкие девичьи эмоции улягутся, пока худые кулачки перестанут взлетать возмущенно, и продолжил, — Не в том беда, что ты невезучая, а в том, что мне предстоит опасная дорога. Собой рисковать я привык, а детей подставлять под удар — совсем не дело. Наверно, права бабка… Лучше тебе с ней остаться. Здесь тебе будет спокойнее.
Глаза у Ринки опять налились слезами, тонкий ротик горестно скривился.
— Спокойнее?! Ты не можешь меня, как собачонку… Я не ребенок тебе! Не страшна мне никакая гать! Если бы ты знал только… Я тебе поверила, а ты! Все врут… И ты врешь… Если я обуза тебе, то честно скажи, без вранья! И я уйду тогда, глазом клянусь! — она даже указала, каким именно клянется, чуть не проткнув себе от избытка чувств правый глаз.
Ардо улыбнулся и задрал вверх ладони в знак капитуляции.
— Если хочешь рискнуть вместе со мной, воля твоя. Значит вдвоем пойдем… Хочешь, расскажу секрет?
Большие серые глазенки радостно зажглись в предвкушении чего-то интересного, и Ринка нетерпеливо закивала.
— Во Фрии, куда мы идем, магия не работает. Твоя печать тоже перестанет действовать. Никакой ведьмы не понадобится, лишь бы границу перейти!
— Ккак? Ссовсем не работает?
— Совсем.
— Там и магические способности не действуют?
— Не действуют. Жизнь без обмана и лжи. Это одна из тех вещей, за которые я люблю Фрию.
Ринка замолчала и мечтательно задрала глаза на потемневшие от времени потолочные доски. Будто видела там не паутину, не грязь, а свою новую, счастливую жизнь. Довольная улыбка преобразила ее лицо, приятно смягчив угловатые обычно черты. Пережить бы теперь Тощую Гать — и ее судьба начнется заново. Она опять взглянула на Ардо и поторопила:
— Ешь сскорее! Ннам пора!
Глава 14
Ощущение полета. Плавное и успокаивающее, как ласковые, материнские объятия. До ушей доносится самый удивительный, переливчатый щебет птиц, который я только слышала. Изысканный концерт, сотканный из сладчайших узорных трелей. Это вам не бестолковая какафония воробьев под окнами типичной пятиэтажки! Затаив дыхание слушаю выступающих. Интересно, где я? Пахнет мятой, чабрецом и сладко-горькой цветочной свежестью.
Глаза открывать не хочется — если рядом окажутся люди, мне опять придется выкручиваться, хитрить, а мне так хорошо сейчас одной, когда никто от меня ничего не ждет, когда душа открыта миру, и нет нужды обороняться. Жадно впитываю в себя прекрасные звуки, восхитительные ароматы и, кажется, дойдя до краев, мой восторг растекается в глупую, блаженную улыбку.
Рядом со мной, буквально в метре от головы, раздается деликатное покашливание. Ну почему хорошего всегда настолько мало? Затаив дыхание, прикидываюсь безнадежно усопшей.
— Сира, тебе пора поесть и выпить целебный отвар — раздается нежный, мелодичный голос. — Если ты не желаешь общаться, я не стану докучать разговорами. Однако уверена, ты будешь не против узнать последние новости!
Приходится подавать признаки жизни. Все, как положено: сначала легко трепещут ресницы, затем, чуть прищурившись, дрожат веки и, наконец, беззастенчиво распахнув глаза, рассматриваю место, в котором очутилась.
Я лежу на мягком ложе, каким-то образом приросшем к тонким, опущенным почти до земли ветвям огромного дерева. Меня оплетают тонкие, светящиеся нити, от которых исходит еле заметная вибрация. Вокруг меня много таких же, обезноженных кроватей, за лозы крепящихся все к тому же дереву. И непонятно, где кончается листва, а где начинаются лечебные нити.
Некоторые постельки раскачиваются, как моя, нежно баюкая свернувшихся в калачики людей. Некоторые висят порожними, ожидая своего часа поработать люлькой.
Сквозь густую крону кое-где пробиваются яркие блики, волшебными светлячками усеивая ближайшее пространство. Справа, чуть в отдалении виднеются башни Храма.
— Где я? — интересуюсь у сухощавой женщины средних лет. Она стоит прямо передо мной, одетая в темно-сапфировое платье, и удерживает в руках деревянный поднос с тарелками. Ее в общем-то приятное лицо портит сильное косоглазие. Пытаюсь поймать ее взгляд, но черт возьми, неловко-то как! Могу удержать контакт с одним только глазом и попеременно ошибаюсь. В конце концов, фокусируюсь на ее улыбчивых губах.