Димуля, дорисовав солнце-сороконожку, принялся тыкать веткой в песок. Тыкал он монотонно, продавливая ряд за рядом глубокие ямки и оставляя за собой дырявое песочное поле.
Мне наскучило сидеть с ним в песочнице, и я решил прогуляться по территории больницы. Ее ограждал высокий забор с острыми железными прутьями. Я попробовал перелезть через него, но после третьей безуспешной попытки решил, что исследование длины забора тоже подходящее занятие для настоящих следопытов, и двинулся к сторожке, маячившей в конце тропинки.
Здание больницы было вдвое короче забора. За ним стояло точно такое же двухэтажное строение из серого кирпича. На синей вывеске была выведена цифра «3». Между зданиями протянулся ряд клумб с цветами. Обойдя двухэтажку, я оказался во внутреннем дворике, где вместо песочницы посередине находилась площадка типа баскетбольной, с сетчатым ограждением. Внутри «сетки» гуськом ходили взрослые мужики в полосатых больничных пижамах. Я подошел поближе и просунул пальцы в ячейку.
– Куда, пацан! – раздался крик со стороны сторожки, и в тот же миг чьи-то руки притянули меня к сетке за пальцы и вцепились мне в волосы так крепко, что я не мог и шелохнуться, впечатанный в ограждение всем лицом.
Что было дальше, я помню совсем смутно. Напротив моих глаз раскрылась пасть, обдав меня зловонием, и мне привиделось, что сквозь гнилые корешки развалин зубов вспыхнул раздваивающийся, как змеиный язык, огонь. Пламя лизнуло меня по щеке и заскользило выше, выдавливая правый глаз.
– Агата держите, суки! Угандошу! – услышал я перед тем, как потерять сознание.
Мама плакала, наклонившись надо мной:
– Опять ты в беду попал.
– Хорошо, успели, – вытирая испачканные кровью руки, сказал стоявший рядом с мамой санитар в белом халате. – Там буйных выводят. Им таблетки дают. Голод постоянный. Жрут всё, что видят. Смотрите осторожней тут.
Я огляделся. Внутри «сетки» уже было пусто. Лишь разорванные клочья одежды валялись возле ограды и чья-то кровь блестела на асфальте.
– Ты меня опять напугал, – сказала мама, утирая слезы, – обещай больше не лезть куда ни попадя.
– Обещаю, – сказал я и соскочил с лавки. – А где Димуля с Алисой?
– Положили их. Пошли, наша очередь.
В кабинете детского психотерапевта было скучно. Из интересного – только молоток, которым он трижды ударил меня по коленке, и я, чтоб его не обидеть, два раза дернул ногой. Врач сказал, что его зовут Анатолий Иванович, можно просто дядя Толя, и протянул мне конфету.
– Диатез, – сказал я.
– Правда? – спросил маму Анатолий Иванович.
– Сочиняет, – вздохнула мама, – поэтому к вам и пришли.
– И часто он так? – Врач стал записывать что-то в тетрадь.
– Постоянно. Правды я от него никогда не слышала. И в кого только такой…
– Дядя Наум говорит, что в Горбачева.
Анатолий Иванович сначала поднял глаза на меня, затем взглянул на маму, чему-то усмехнулся и продолжил писать. Закончив свои записи, он закрыл тетрадь и, покрутив ручку, спросил:
– Ложиться вместе с сыном будете?
Мама вздрогнула.
– Иначе никак, – внушительно сказал Анатолий Иванович, – надо, пока не поздно, его в реальность вернуть. Он верит в то, что сочиняет. Это опасно. Дядя Наум – это кто?
– Сосед. Алкаш. Но спокойный. – Мама произнесла эти слова с какими-то нотками надежды, как будто то, что сосед алкаш, но спокойный, могло решить мою судьбу в этой больнице. – Сын к нему часто в гости ходит, когда мы с мужем на работе. Точно ложиться надо?
– Ты зачем к клетке полез? – обратился ко мне Анатолий Иванович. – Еще чуть-чуть, и разорвали бы тебя на кусочки. Туда буйных на прогулку выводят. Ты с Алисой в песочнице играл?
– Нет, – удивился я тому, откуда этот лысый, как колено, врач знает про песочницу.
– Вот отсюда все видно, – показал на окно Анатолий Иванович, – да и она говорила: мальчик в матросском костюме красивый и пальцы красивые у него. Что скажешь?
Самое противное, когда припирают к стенке с двух сторон. В окно меня видел. Алиса сказала. Но правда еще противней, когда она к тому же и не твоя.
– Не играл, – отвернулся я от Анатолия Ивановича, – она играла.
– А-а-а. Философ, значит. Ну-ну. Дело не в этом. Ты бабушку с ней видел? Не отвечай. Знаю. Не видел. Так вот. Старуха та, с ногтями вырванными, Алисой изъедена. И на ногах такая же история. Это Алиса во вкус входит. Тренируется, так сказать. А после полностью сожрет. Разделает или живьем загрызет – этого пока сказать не могу. Но то, что сожрет, – факт!
– Да что ж вы ребенку такое! – всплеснула руками мама. – Вы что?
Анатолий Иванович строго посмотрел на нее, потом снова на меня: