— Больная? Это как?
Аня прижала дочь к себе, сглотнула.
— «Люблю, не могу» и всё такое прочее.
— Расскажешь?
Они забрались с ногами на кровать, прижались, как два воробушка на ветке.
— Пожалуй, всё дело было в том, что мне хотелось влюбиться. А он очень хотел, чтобы его любили.
— И ты... того самого?
— Без ума. Так влюбилась, что себя не помнила. Ни есть не могла, ни спать, ни думать. Вся жизнь сосредоточилась вокруг него. Он стал центром вселенной.
— Как тот первый? Костёр в лагере? — Аня задумалась, покачала головой.
— Да нет. Скорее, как лесной пожар. Он был везде, был всем для меня. Всюду. Не укрыться, не спрятаться.
— А потом? — Алиса почувствовала, что история совсем нерадостная, погладила мать по спине.
— А потом… а потом я сгорела. Знаешь, за высотой пламени не видела ни обманов, ни предательства, ни подлости. Только любовный огонь. А когда поняла, что беременна…
— Погоди! Так это что, Димкин папа был?
— Ты у меня догадливая. Да. Потом он меня бросил. Беременную, юную. И я сгорела в том лесном пожаре. Ничего не осталось.
Алиска ахнула, крепче прижалась.
— Как же ты спаслась, мам?
— Твой брат родился. Эту любовь нельзя сбрасывать со счетов. Да, она другая, но такая же пламенная. Вы все мои огонёчки: Дима, ты, Ксюша. И уж точно со мной навсегда. Фениксы. Пламя возрождения.
Дверь скрипнула. Миша заглянул внутрь, поставил на столик две чашки с ромашковым чаем, вазочку с конфетами и скрылся, чтобы не мешать женским откровениям.
Алиса проводила отца взглядом, улыбнулась, передала матери чай.
— Мам, а папа — он какой огонь? — Аня задумалась.
— Папа… Папа — это пламя домашней печи.
— Ну… — разочарованно вздохнула девочка. — Как-то безрадостно, неярко. Не романтично.
— А романтики и не было. По крайней мере, вначале.
— Как же тогда вы сошлись и столько лет прожили?
Аня прикрыла глаза. Прошедшие годы брака яркими кадрами мелькали в памяти. Улыбнулась. И эта улыбка согрела и её, и Алису.
— Ты представляешь, что такое русская печка?
— Ну так. Здоровенная дура у бабушки в доме.
— Неправда твоя. Это забота. От неё и пища, и тепло, и здоровье. Она защищает от голода, холода, болезни. Она бережёт, она хранит. Как в сказках, помнишь? Матушка-печка.
— Ну это же не так красиво и интересно, как, например, костёр в лесу или в лагере.
— Не так. Зато теплее не найдёшь. Свет её глаза не слепит, она сама не обжигает, а согревает и душу, и тело. И со временем осознаёшь, что ничего дороже и важнее нет, чем печка в доме. Ровное тепло, что всегда рядом. В горе ли, в радости. В пирогах праздничных или в каше утренней. В согретых ногах с мороза или уютном тепле под одеялом. Куда я теперь от своей печки? Никуда!
Алиса молчала. Переваривала всё, что услышала. Делала короткие глотки из чашки. Понимала — ещё не раз будет плакать из-за любви. Но сейчас, глядя на мать, осознавала, что, возможно, это и не конец света.
— Мам, а какая в итоге любовь лучше? Костёр, печка или пожар? — Аня собрала пустые чашки, встала в дверях. Обернулась.
— Твоя. — Алиса непонимающе хмурила брови. — Та, которую ты для себя выберешь, какой дышать будешь. Та и будет правильная.
— А если… моя не печкой будет? Это плохо?
— Нет, милая, хорошо. Это для меня печка, а у тебя свой путь. У каждой женщины та любовь, которая ей подходит. Для неё создана. Попробуешь разные, коснёшься. Главное, сердцем выбирай. Да так, чтобы и ты для кого-то любовью была, а не былинкой на ветру. И тогда всё сладится.
Алиса помолчала, поднялась.
— Мам…
— Мм?
— Я тебя люблю. И папу. И Димку. И Ксюшку.
— И я тебя. А остальное придёт, милая, не отчаивайся. Вся жизнь впереди. И ты в своей главная. Помни об этом. А все, кто не согласен…— она прищурилась, Алиска рассмеялась.
— Поняла, поняла. Мордасами об печку!
Конец