– Тебе не должно быть никакого дела до того, нравятся они тебе или нет. Но ты должна стараться понравиться им, если ты не хочешь прогореть.
– Спасибо тебе огромное. – Я снова закрыла все шкафы, из света оставалась одна лампа. – Большое тебе спасибо.
– Кора, милая, это самое красивое ателье на свете, но ты пойми…
– Я совсем недавно открылась, и сейчас тут рядом какая-то идиотская стройка и пыль и шум, но когда это наконец прекратится и ко мне придут люди, им понравится, им не может не понравиться.
– Кора, не злись. Разумеется, им понравится, но тебе надо пересмотреть какие-то траты, если это еще возможно.
– Уходи и не возвращайся. Если ты ничего не понимаешь – просто уходи и не пророчь мне одни беды.
Карим пожал плечами. Он поцеловал меня в лоб, подождал еще немного, на случай, если я позволю ему остаться, и вышел в ночь.
Он не прав. Он просто покупает свои черные хлопковые боксеры на свою упругую попу и горя не знает, эти боксеры и примерять не надо, не надо отражаться в страшном зеркале с жестоким белым освещением за занюханной шторкой на сомнительном ковролине и пересчитывать в этом зеркале все свои вены, складки, пятна и вмятины и потом ненавидеть себя, и когда какой-нибудь мудак проникновенно скажет тебе, что у тебя красивая грудь, спать с ним из благодарности.
Может, я переборщила с тратами – но я сделала это раз и навсегда. Красивое стареет красиво, красивому не страшна грязь, красивое будешь беречь, и хуже нет этих преждевременных сколов на дешевой плитке, этой уродливой изношенности плохих материалов, возникающей спустя какой-то год.
Если не окружать себя красивым – как вообще жить? Нет, может, это не мой дом, но я работаю здесь, я провожу здесь много часов, я зову сюда людей, к которым буду прикасаться. Я понимаю, что он сказал мне все это не из плохих побуждений – но он не должен был мне это говорить. Он, выбиравший наш римский отель месяц, разве он не потому не прекращает привлекаться мной, что мое предпочтение красоты ему дорого?
Карим давно ушел, а я продолжала думать о нем. О нашем занятии любовью, о тяжести его тела на моем, о том, как расплывался этот красный потолок в моих глазах, о том, как хорошо, что толстые стены обладали необходимой степенью звукоизоляции.
Я невольно представила, как он возвращается, подходит к моему столу, я снимаю с него джинсы – узкие джинсы сидят на нем плотно и застегиваются на внутренние металлические пуговицы, которые так трудно расстегиваются, что хочется их просто оторвать. Я представила изумительные тазобедренные косточки по бокам от его пресса.
Я встала из-за стола, вошла в примерочную и легла на мягкий светлый ковер.
Глава 7
Ануар: Народ, я в Астану.
Юн: Переезжаешь?!
Ануар: Да ну завязывай.
Бахти: Ануарка же говорил, что в командировку.
Я: Волосы на груди не забудь заплести в косичку.
Ануар: А?!
Я: Там же ветер, с распущенными ходить нельзя.
Анеля: Вообще по этикету неприлично носить такую расстегнутую рубашку с густыми волосами.
Ануар: Это написал человек, у которого просто нет волос на груди.
Я: Если бы у Анели были волосы на груди, она бы удалила их воском, и все.
Ануар: КОРА БЛИН!
Анеля: Кора!
Я плохо помню, зачем Бахти позвала Юна гулять с нами, и тем более не понимаю, как я могла на это согласиться. Я думаю, все дело было в папе Бахти – он был тем веселым человеком, возле которого кажется, что твои рамки надуманы, и надо соглашаться на все, что бы он ни предложил. Неудивительно, что Бахти выросла опрометчивой, веселой транжирой с периодическими приступами меланхолии: у нее были беспечный кутила-отец и унылый ипохондрик-мама, и чем запойнее кутил отец, тем больше болела мать, а чем больше ныла и жертвовала собой мать, тем больше гулял папа.
Мы напились с чудовищной скоростью. Мы сидели вдвоем с Бахти, заказав что-то несущественное вроде салата из рукколы, оливок и пустого места между ними и бутылку красного вина. Папа Бахти, дядя Лесбек, позвонил ей почти сразу: ему явно было не с кем, но хотелось гулять, и Бахти позвала его к нам.
– Вечер – потрясающий! – Лесбек начал шуметь и хохотать от одного предвкушения веселья.
Он разлил все вино из бутылки на три бокала доверху, так что их невозможно было сдвинуть с места, не пролив, и пришлось наклоняться и отпивать, как горячее молоко в детстве перед сном.
Мы с Бахти так и не успели выбрать ничего из еды, но ее папа отодвинул меню, сказав, что так никто не делает: это пустая трата денег, есть перед тем, как пить. Он заказал один графин текилы, потом второй и гнал тосты по кругу. Он смотрел на нас своими хитрыми узкими глазами, внимал и едва не подпрыгивал от удовольствия, когда у нас получался особенно красноречивый, особенно пафосный тост. Он был готов ждать и всячески поддерживать, если слова не находились сразу.