– Надо подойти, неудобно, – сказала она, и мы послушно пошли к матери девочки. – Эля, познакомься, – Айя представила нас, – это друзья Юна и мои друзья, конечно.
Эля подозвала к себе дочь, и та нехотя повиновалась. Наверное, она не набегалась и теперь не могла стоять на месте спокойно – приподнималась на носочки, как у станка – мгновение вверх, с сопротивлением вниз. До чего же странно: Эля, скучная, как карагач, невнятный Юн – родители самой красивой девочки на свете.
– Мам, я пойду? – Камиле наскучило топтаться на месте.
– Дорогу без меня не переходи. Час пик, – оправдалась перед нами Эля.
Юну обязательно надо увидеть свою ошеломительную дочь: к комплексу непорядочности добавится гигантское, неистребимое сожаление.
– Я давно не видел Юна. – Смущенный Ануар не знал, как еще поддержать разговор.
– Чтоб он сдох, – беззлобно ответила Эля.
Айя рассмеялась, мы с Ануаром попрощались с ними и пошли дальше.
– Ты знала? – спросил Ануар, когда мы отошли на приличное расстояние, чтобы они не услышали нас.
– Не так давно. – Я вспомнила обстоятельства, при которых Карим рассказал мне об этом. – Может, с зимы.
– Ты не поэтому всегда плохо относилась к Юну?
– Он мне просто не нравился. Без причины, причину я потом нашла.
– Я не понимаю, – Ануар обернулся посмотреть на удаляющуюся фигурку Камилы, – как у него вообще может быть такая взрослая дочь?
– Ну, предположим, она появилась у него в старших классах школы.
– Предположим. – Ануар глянул на меня серьезно, чтобы я не тянула. – Что еще можно предположить?
– Мне рассказал Карим, они же учились вместе. Они были школьниками, планировали с Эльвирой романтический вечер, Юн забыл презерватив в других джинсах. Родители Эли запретили ей губить здоровье, а мама Юна пообещала ему машину, если он откажется от идеи жениться – ей казалось, виновата Эля. Она не хотела, чтобы все возможности сына были перекрыты с самого начала из-за молодой семьи.
– Он променял свою дочь на машину? – Ануар остановился как вкопанный.
– Это очень хорошая машина, – ответила я с сарказмом. – Она до сих пор на ходу, уже двенадцать лет.
Мы подошли к ателье, Ануар протянул мне пакеты.
– Я никогда не буду таким, – сказал Ануар скорее себе, чем мне.
Они разминулись с Бахти всего на несколько минут: Бахти пришла почти следом и робко постучала в прозрачную дверь. Она была непривычно одета – строгое платье-футляр, волосы убраны «ракушкой».
– Кора, – со взрослой прической Бахти выглядела еще моложе, будто школьницу в шестидесятые причесали к танцам, – можно мы с тобой поговорим? Мне можно зайти?
В платье до колен ее мальчишеские, с вечными царапинами ноги выглядели нелепо. Я запустила ее внутрь, Бахти чинно села на софу.
– У меня есть сигареты. – Я достала пачку из ящика. – И тут уже можно курить.
– Я бросила, – ответила Бахти. – Знаешь, отчего мне тяжелее всего? – Она выдохнула. – Оттого, что Ануар считает ее лучше меня.
– По-моему, Ануар уже ничего не считает самостоятельно. – В свете последнего знакомства это не было правдой, но я хотела утешить ее. – За него считают родители и невеста.
– Гульжа хорошенькая, – сказала Бахти.
– Она никакая.
– Да нет, она хорошенькая. Но она – не лучше меня. Не какого-то первого сорта.
Я молчала. Я не хотела быть такой отмороженной, но известие о беременности Гульжи будто отняло у меня и голос, и жесты, все внутреннее тепло.
– Гульжа ждет девочку, – сказала я наконец.
– Уже? – Глаза Бахти налились крупными слезами.
– Только поэтому, – объяснила я.
– Да все нормально, – солгала Бахти. – Баке, конечно, был прав: Ануар все равно бы меня бросил. Я сделала правильный выбор, – кивая своим словам, как мантру, произнесла Бахти. – Единственно правильный, и что Баке ни в чем меня не упрекнул и принял – это лишнее доказательство, что он меня любит. Кстати, – Бахти неожиданно рассмеялась, – знаешь, благодаря кому Баке вышел на свободу? Он заплатил маме Анели, она была судьей на его процессе. Она признала его невиновным.
Я сжала ее руку, и Бахти порывисто прильнула ко мне, от нее пахло сладко, как за кулисами танцевального конкурса, – лаком для волос.
– Он никогда меня не бросит, – грустно сказала Бахти.
Я сидела за столом до самого вечера и шила лиф, безо всякой надобности. Я хотела пришить к нему вытянутую льдистую бусинку. Она смотрелась бы как капелька детского пота, как вода, стекающая с мокрых волос, как последняя слеза перед улыбкой, но я взвесила ее в руке – тяжелая. Я продела сквозь нее длинную шелковую ниточку и стала раскачивать в руках, глядя, как она ловит розовое прощание заката. Бусина была сделана из интересного материала: совершенно прозрачная, она пропускала сквозь себя свет и все же не окрашивалась в него. Закат медленно исчезал, и бусинка мне наскучила. Мне следовало встать из-за стола и зажечь верхний свет, сейчас горела только настольная лампа, но я оставалась на месте. Я касалась подушечками пальцев булавок: надавливала слегка, ощущая их острое холодное прикосновение, потом вела безымянным пальцем по длине самой булавки. Я вытаскивала и снова втыкала их. Отказавшись от самой подходящей бусинки, я не потянулась в ящик за остальными. Обычно я бы быстро нашла замену, но теперь я только бессознательно играла с иголками и булавками, проводила острием по внутренней части рук, по коленям, рисовала на коже – почти не больно, так, что оставался только незаметный белый след. Я ни о чем по-настоящему не думала: в голове все звучал и звучал первый куплет одной из песен Ланы Дель Рей, и мне было тоскливо, и я была себе такой чужой, я была себе в тягость. Я понимала теперь культ путешествий – он нужен, чтобы переезжать с места на место, не признаваясь себе в неприкаянности. Они говорят «путешествия», но я бы сказала «красота». Когда черные буйволы мчатся по покрытой зеленой травой земле, вспенивая коричневую пыль, когда тонкие ноги розовых фламинго омывает блестящая вода, когда моржи мигрирую, и полоска заката закрывается синей тучей, когда горбатые гну прыгают со скалы в воду. Мне казалось тут, будто я оказалась в убогих декорациях, в грошовом картонном городе, и я все пыталась превратиться из стороннего наблюдателя в главного героя, но не могла, потому что мне было скучно, потому что само существование голубых ламбрекенов из искусственного атласа казалось мне дном регресса на планете, где сотни белых гусей летят в бело-синем небе.