III.
С тех пор я старательно избегала моего перехода метро. Я предпочитала мерзнуть на улице, проходя лишние метры, чем видеть его скорбный силуэт. Мысль о том, что я все придумала - образ скромного музыканта и нежный флер таинственности, наносила почти физические раны на сердце. Все волшебство, создаваемое скрупулезно его музыкой и моими мечтами, рухнуло в одно короткое мгновение, когда я со всей ясностью ощутила свое отстраненность от его жизни. Мне было стыдно за свою наивную влюбленность в человека, который мог (и что всего вероятнее) не подозревать о моем существовании и о том, как сильно я нуждалась в мелодиях его жалобной скрипки. Я не знала ни кто он, ни кто его семья. Я не знала, как он проводит вечера и чем занимается, когда не играет в переходе. Вопросы накапливались, и ни на один из них у меня не было ответа. Я могла знать только одно - этот человек особенный, у него был несомненный талант разжигать смычком огонь в сердцах прохожих, и меня к нему тянуло. Впрочем, что еще можно ожидать от того, кто так умело играет на струнах твоей души?
Я злилась на себя за эту слабость и излишнюю доверчивость, и я злилась на него за его недосягаемость. Но вместе с тем я рассыпалась на осколки от желания окунуться в его мир, узнавать маленькие детали и складывать их в общий портрет. Мне хотелось знать, чем он живет, какой на вкус воздух, которым он дышит, и какой чай он пьет. Я хотела стать частью этого закрытого мира. Я хотела, чтобы он знал обо мне, но настырно сторонилась холодного перехода.
Пока однажды не столкнулась со своим музыкантом в магазине. Это была маленькая лавчонка на углу двора, каких рассыпано тысячами по всей стране. Я была там совершенно случайно - зашла разменять деньги, а он расплачивался передо мной на кассе. В тот день я впервые услышала его голос - спокойный, бархатный, прокуренный и очень теплый. За спиной у него болтался чехол от скрипки, а рука - буханка белого хлеба и бутылка кефира. Он расплатился и, не показываясь из капюшона, вышел, но меня не заметив. Я торопливо купила йогурт и, разменяв деньги на проезд, поспешила на улицу. Я надеялась застать его там. Надеялась, что он задержится, чтобы закурить, а я, наконец, решусь с ним заговорить.
Но его не было. Он вновь исчез призраком, и я осталась одна стоять на ветру в незнакомом районе. В тот день мне приоткрылась дверца в его мир.
IV.
С тех пор я старательно избегала моего перехода метро. Я предпочитала мерзнуть на улице, проходя лишние метры, чем видеть его скорбный силуэт. Мысль о том, что я все придумала - образ скромного музыканта и нежный флер таинственности, наносила почти физические раны на сердце. Все волшебство, создаваемое скрупулезно его музыкой и моими мечтами, рухнуло в одно короткое мгновение, когда я со всей ясностью ощутила свое отстраненность от его жизни. Мне было стыдно за свою наивную влюбленность в человека, который мог (и что всего вероятнее) не подозревать о моем существовании и о том, как сильно я нуждалась в мелодиях его жалобной скрипки. Я не знала ни кто он, ни кто его семья. Я не знала, как он проводит вечера и чем занимается, когда не играет в переходе. Вопросы накапливались, и ни на один из них у меня не было ответа. Я могла знать только одно - этот человек особенный, у него был несомненный талант разжигать смычком огонь в сердцах прохожих, и меня к нему тянуло. Впрочем, что еще можно ожидать от того, кто так умело играет на струнах твоей души?
Я злилась на себя за эту слабость и излишнюю доверчивость, и я злилась на него за его недосягаемость. Но вместе с тем я рассыпалась на осколки от желания окунуться в его мир, узнавать маленькие детали и складывать их в общий портрет. Мне хотелось знать, чем он живет, какой на вкус воздух, которым он дышит, и какой чай он пьет. Я хотела стать частью этого закрытого мира. Я хотела, чтобы он знал обо мне, но настырно сторонилась холодного перехода.
Пока однажды не столкнулась со своим музыкантом в магазине. Это была маленькая лавчонка на углу двора, каких рассыпано тысячами по всей стране. Я была там совершенно случайно - зашла разменять деньги, а он расплачивался передо мной на кассе. В тот день я впервые услышала его голос - спокойный, бархатный, прокуренный и очень теплый. За спиной у него болтался чехол от скрипки, а рука - буханка белого хлеба и бутылка кефира. Он расплатился и, не показываясь из капюшона, вышел, но меня не заметив. Я торопливо купила йогурт и, разменяв деньги на проезд, поспешила на улицу. Я надеялась застать его там. Надеялась, что он задержится, чтобы закурить, а я, наконец, решусь с ним заговорить.
Но его не было. Он вновь исчез призраком, и я осталась одна стоять на ветру в незнакомом районе. В тот день мне приоткрылась дверца в его мир.