It’s time to me to walk away, I’m all right. The new beginning in my life. We r in the end, I’m better without u. It doesn’t hurt me anymore. I’m all right.
Put your heart back in your pocket, pick your love up off the floor. Love is lost, life can burn, but your luck will return. Girl, let me tell u more: pick up off the floor.
Танцы на стеклах, танцы не для слабых. Танцы на стеклах, ты же так не смог бы. Танцы на стеклах, больше не исправишь.
И я кружилась по комнате, по осколкам своей души, босиком. Он меня чуть не сломал, но я больше не слабая. Это сделало меня сильнее. Я выстою. Поднимусь с замерзшей земли, там, где он оставил меня умирать, и пойду дальше. И сейчас я танцую, пусть в слезах, но танцую. В водовороте громкой музыки, своего крика и рваных разлетающихся во все стороны кусков бумаги с его именем. А сила всех моих слов множится и увеличивается, я с этими девочками из телефона о том, что все у меня будет хорошо. Написанные и произнесенные фразы улетают в Космос, и очень скоро вернутся обратно, все будет именно так, как я хочу. Я не умру без него. Все будет отлично. Все, что ни делается, все к лучшему.
Потом, когда уже очень устала, когда сил не осталось больше сражаться с музыкой, дождем и ветром, когда уже сорвала голос от крика, тогда рухнула на вымокший пол и рисовала. Черный плюс фиолетовый плюс синий – это ночь на листе. Та ночь, что была внутри меня и она же, что была за окном. И посреди этой темноты белый плюс желтый, изломанная стрела, из неба в землю. Делила одно целое пополам, разрывала на две части. Перенести убитую любовь на лист бумаги. И отделить его от себя. Нас больше нет. Не вдвоем. Разные части, он, я. Выводила эту молнию яркой светлой краской, которая как хирург, вырезала мертвую, не пригодную к жизни половину моего сердца. А шрам со временем зашлифуется.
Затем рисовала дождь. Черный и белый превращала в серый и капала с кисточки этим цветом на бумагу. Как правдоподобно. Мой дождь на листе не рисованный, он тоже капает. И охрипшим голосом просила у этого дождя забрать мои слезы. Не хочу больше. Устала. Преврати их в свои капли. Не дай мне больше плакать. Сбереги меня от слез.
Я рисовала ветер. Прежний серый плюс синий. Без кисточки. Пальцем в краску и на листе оставляла его порывы. Обдуть закрашенный лист и сверху добавить немного прозрачного белого и невидимого голубого. У ветра просила забрать мою печаль и прогнать ее туда, куда он уносит облака, высоко-высоко с собой, чтобы только подальше отсюда. Сохранить меня от грусти.
Я рисовала море. Новая свежая вода. Глубокий чистый синий. Глубокий чистый фиолетовый. Зеленый, голубой и желтый в чистый цвет морской дали. Штрих за штрихом. Один перекатывается на другой. Тише – шепотом - тише. Гладкие волны. У моря я просила дать мне спокойствия и умиротворения. Чтобы только сердце перестало бешено колотиться.
Я рисовала небо. Белый и синий. С кисточкой, летящей по бумаге. Высокое и ясное. Ворсинки окунала еще раз в белый и растушевывала их в пушистые облака. У неба просила подарить мне свободу. Чтобы снова научиться летать. Чтобы снова обрести крылья. Рисовала и загадывала. И так, с мечтами о тишине, покое, свободе, прямо перед самым рассветом, когда уже буря подходила к концу и все самое плохое было позади, перед новым, качественно другим наступающим днем я уснула, прямо там, на полу.
Выбросил меня из окна, толкнул в спину, не протянул руку, сказал – учись летать. Сама. И я полетела. Вниз. Я чуть не разбилась, я чуть не сломалась, я чуть не сдалась. Но я полетела. И научилась. Я как Феникс – возродилась из осколков души и пепла сердца. Кто это только выдумал, что люди не умеют летать?
Вот оно, мое новое утро. Утро, когда я родилась заново. Я сумела пройти через все это. Я не потеряла себя. Пусть из последних сил, но я смогла. Я стала лучше. Проснулась от чьего-то прикосновения. Это был мой лечащий врач. Пришел сказать, что скоро принесут завтрак и потом капельницу. Пришел и увидел все это. Меня, свернувшуюся комочком, спящую на полу, вокруг эти рисунки, по стенам развешанные фразы, играющий, только теперь не громко, телефон, распахнутое окно и промокшую кровать. Вчерашняя истерика была не только на улице. Он разбудил меня, я открыла глаза, села, оглянулась вокруг и затем внимательно смотрела на него, наверно, в ожидании, что меня сейчас будут ругать за этот разгром. А он снова, как папа, по-детски, тронул рукой мой лоб. И улыбался.
- Вижу, теперь тебе точно стало лучше, - он ведь психолог, и эта терапия, которую устроила мне ночь, действеннее всех таблеток и капельниц вместе взятых. Теперь мой реабилитационный период пойдет в гору.