— Последние дни Паша с Машей говорили, что скучают по тебе. Как прикажешь мне об этом им сообщить? Сказать, что их бабушка убийца?
От последнего слова Виктория Александровна переменилась в лице.
Светлана насторожилась от того, что сморозила лишнего, но сказанного не воротишь. Она была очень огорчена.
— Хорошо живи, — с этими словами Виктория Александровна встала и подошла к выходу. Она не сразу открыла дверь, задержав ладонь на дверной ручке, спокойно стоя там. Через какое-то время она вновь заговорила. — Раз уж так вышло, время уже нельзя обернуть вспять. Не укоряй меня за то, я же пообещала позаботиться о тебе, но так этого и не сделала. Мне очень жаль.
Светлана не заметила, какой смысл мама вкладывала в эти слова, продолжая осуждать себя. Если бы она побольше времени уделяла матери, то поняла бы ее замысел, и такой трагической ошибки не случилось бы. Тогда у нее был шанс ее отговорить, но сейчас…
Закрыв лицо руками, Светлана расплакалась. Неважно, каково будет решение судьи, она точно сядет в тюрьму. Она могла вести хорошую жизнь на склоне лет, но уничтожила себя из-за мести Макару. Стоило ли оно того?
Из-за тихонько всхлипывающей Светы сердце Виктории Александровны сжалась.
— Не переживай. Я пожну плоды того, что решила сделать. Единственное, о чем я не подумала, — твои и детей чувства. Скажи… — ее глаза тоже покраснели, а горло осипло. — Скажи детям, что их бабушка уехала очень далеко. Ни в коем случае не приводи их сюда увидеться со мной и уж тем более не говори о том, что я сделала. Я не самый лучший пример, — женщина открыла дверь. — Впредь тоже не приходи видеться со мной, — договорив, она поспешила выйти, больше всего боясь услышать рыдания дочери. Боялась она и того, что раскается в содеянном, если продолжит оставаться там.
Стоящие в коридоре Дмитрий и Итон услышали, как открылась дверь, и одновременно метнули взгляды в ту сторону.
— Я могу поговорить с тобой наедине? — спросила Виктория Александровна, глядя на Дмитрия. Последний молча поджал губы, однако Итон все равно понял, чего тот хотел.
— Говорите, — Итон удалился.
Женщина подошла к Дмитрию, сцепив ладони, теряясь какое-то время.
— Можно я тебя кое о чем попрошу?
— Говорите, — безрадостным тоном ответил тот.
— Света пережила со мной очень много горечи, я о ней не заботилась как следует. Сейчас же я нанесла ей душевную рану и чувствую себя очень виноватой перед ней, аж сердце болит. Боюсь, больше у меня не будет возможности позаботиться о ней и детях, так что можно я поручу их тебе?
— Это мои жена и дети, естественно я никому не позволю им навредить, — хоть он и не обещал ей ничего, но звучал очень серьезно.
— Я верю тебе, — женщина достала из кармана цепочку и передала ее Дмитрию. — Отдай это ей и скажи, что мать оставила.
Дмитрий не принял украшение.
— Она сейчас очень переживает, — объяснила Виктория Александровна. — поэтому…
Дмитрий понял и взял цепочку — тонкую, платиновую, без подвески. Глядя на нее, он внимательно обдумал слова мамы, считая, что где-то там что-то не сходится.
— Это Вы ей оставляете? — попробовал спросить он.
— Да, — ответила та, помолчав. — Она в кабинете, — тут же добавила женщина, — настроение у нее не очень. Утешь ее.
Договорив, Виктория Александровна подошла к дверному проему и позвала Итона. Последний же не бросился ее уводить, сначала поглядев на Дмитрия, вызнавая его решение. Тот отмахнулся. Итон понял и увел Викторию Александровну.
Дмитрий стоял на прежнем месте, рассматривая цепочку в руках. Ему все еще казалось, что в словах Виктории таился скрытый смысл. Вскоре он заподозрил. Если Виктория Александровна — не ее мать, то кто же еще тогда был?
В итоге он решил, что слишком много думает — просто женщина не так выразилась. Убрав цепочку, он пошел в кабинет Итона. Дверь оказалась закрыта не до конца. Внутри раздавались прерывистые всхлипывания. Подавленность и боль, о которой не рассказать. Взгляд его помрачнел. Открыв дверь, он вошел внутрь.
Услышав звуки движения, Светлана взяла себя в руки. Неважно, как ей плохо, нельзя плакать на людях.
Дмитрий подошел к ней, но Светлана не подняла глаз.
— Давай уедем, — утирая лицо, сказала она.
Муж схватил ее за руку, но ничего не сказал, просо обнимая ее, проводя ладонью по волосам.
— Если хочешь плакать — плачь, не нужно притворяться стойкой передо мной.
— Я злюсь, — Светлана уткнулась головой в его грудь. — И мне тяжело. Но не потому, что она скрывала это от меня. Злюсь потому, что она столько сделала впустую из-за какого-то подонка, что похоронила себя заживо, но оно ведь того не стоило.