Отец остался, а я поехал за Наташкой. Да, после того случая с Валей прошло некоторое время, и я как-то где-то случайно наткнулся на нее в компашке ее родичей. Вышло так, что ее бусинки меня развеселили, и я вскоре понял, что она меня вполне устраивает. Мы начали «дружить».
«Мне легко с тобой, а ты гордишься мной…» – эти слова я однажды услышу где-то. В них, таких простых и незамысловатых, похоже, кроется суть, формула определенного типа отношений, встречаемая во все времена. Я созрел для девчонки, и ею в нужное время в нужном месте оказалась Наташка, которая, когда это оказалось нужно мне, быстренько созрела для меня.
Я собирался посадить ее к себе на раму, на которой у Йети в те далекие времена еще можно было сидеть, и прокатить к каштановой аллее на Лане. Там, в густых зарослях, мы садились где-нибудь на лавочке, потому что мочить ноги в речке, да просто сидеть на валунах у берега было уже холодно, и целовались, столь бесхитростным образом согревая друг друга. Я не намеревался останавливаться на достигнутом и пошагово продвигал дело от поцелуев до очередного участочка на ее смуглом теле, которое мне милостиво разрешали помацать.
Чем холоднее становилось, тем большей сноровки для этого требовалось, но я не сдавался и исследовал ее хоть и не напористо, но все же не теряя из виду конечной цели. Наташка была девчонкой без выпендронов, по-своему милой и симпатичной, и мне с ней было просто и тупо хорошо.
Замазочная серость речки обрамлялась мостами – одним, другим, третьим, - под ними мне предстояло проехать. Приближаясь к первому мосту, я еще издалека увидел отделившуюся от него фигурку на стареньком велосипеде, которая, по сути, не должна была уже вызывать во мне никаких эмоций.
Так, собственно, и было. Фигурка эта, вынырнув из-под полумрака моста, подвергалась брызганью со стороны местных пацанов, проплывавших мимо на лодке.
- Vorbei! Мимо, - проскочив мимо, задорно кричала она им через плечо.
Храбро как-то кричала, весело, будто это у них игра такая. Будто вовсе они над ней и не издеваются и будто не слышала она, как один, в конец задолбавшись ее обрызгивать, только что прокричал ей, отчеканивая: - Scheiß-rus-sin! Русская засранка.
Нет, пусть себе кричат, не пронять ее таким. Было малопонятно, какой конкретно кайф ей доставляло подобное времяпровождение. Она – в танке. И виду не подала, ехала себе дальше. Пока фактически вблизи не увидела меня, ехавшего ей навстречу.
Тут она как-то странно покачнулась и... грохнулась с велосипеда, немедленно вызвав приступ веселья у чуваков в лодке. По-видимому, было больно, но она как будто не замечала боли, не вскрикнула, не заплакала, слегка сморщилась – и только. Она не сводила с меня затуманенного, как всегда, взгляда своих больших, подслеповатых глаз, от которых теперь отвлекали только алые ручейки, лившиеся из ее раскровяненного носа.
Медленно, заторможено встала, фиксируя меня взглядом – виноватым немного или мне показалось? Приковала к себе глазами, а за спиной у нее – свинцовое небо да мутные, серые волны Лана.
Тут уж бы самое время ринуться к ней, мол, ты в порядке? Дай, помогу встать. Не плачь, пройдет. Да ты и не плачешь. Вот дуреха, и угораздило же тебя. Покажи, где болит. Голова на месте? Ты че это тормознутся какая-то, сотрясения нет? Скажи, сколько пальцев на руке показываю. И в этом роде.
Да, все могло быть так. Могло быть - да не было. К ней подскочили какие-то двое – и я понял, что был дураком, полагая, что она здесь одна катается – то были отец ее с братишкой. Я лишь наблюдал, разинув рот, как отец что-то у нее спросил, приложил платок к ее носу, затем они медленно, под руки повели ее домой. Они направились в сторону, противоположную общаге.
Вот скажи ты мне, пожалуйста, может, я не догоняю. Какие-то уроды тебя кроют чуть ли не матом (ну нет у них тут настоящего мата), но тебя это прикалывает. Меня же увидела и грохнулась. Нос разбила в кровь и не заплакала. А детей под велосипеды толкаешь. И как тебя понять? Где только таких, как ты, делают? Или, может, не доделали тебя?
Той ночью мне приснился сон: Оксанка едет у меня на раме. Показывает мне город, оживленно жестикулируя и тыкая руками в разные стороны. Ее голос глуховатым эхом отдается у меня в ушах, когда она объясняет, что главной достопримечательностью города Бад Карлсхайма справедливо можно считать общежитие для поздних переселенцев, в котором они с родителями больше не живут, потому что переехали на съемную квартиру на набережной Лана.