И я нашел весьма странным, что песенку эту столь мощно и самозабвенно тянул приятный, сильный, не слишком высокий девчоночий голос. Обладательница его явно любила Аэросмит. Имитировала не только пронзительно-заливистую, истерически-эксцентричную, надтреснутую и слишком высокую для мужика манеру Стивена Тайлера, даже его вопли, крики и визги. И судя по всему, у нее были слушатели, которые смеялись при особых ее загибах.
Какой, однако, текст, у этой песни. Я остановился и начал слушать, а потом и вдумываться в него. Забавно, что текст этот при всей американской его незамысловатости затронул во мне что-то, о существовании которого я то ли не знал, то ли забыл. То была словно песня-откровение для меня, услышавшего ее в хмурое в своей неопределенности утро. Она словно подтасовала очередную детальку паззла, который я давно уж бросил собирать.
Мне нравится, пусть споет еще что-нибудь. Она поет.
Голос, перешедший теперь на русский, и сам надтреснутый, умело имитирует боль и истерию мужика, который на «тебе», «как на войне» и еще стонет про портвейн что-то.
Я слушал, вновь думая, что вот - не пью я портвейн, а цепляет же, черт меня возьми. Опять, значит, в тему, но с какой бы то стати?
Затем затянули еще одну песню на русском, которую родоки иногда включали дома. Про велосипед. Про то, как он нарвет букет и подарит его «той девушке, которую люблю».
Слова-то какие избитые. Дарить цветы в наше время немодно. Да и откуда я их сейчас возьму.
Подъезжаю поближе к лавочке. На ней еще издалека увидел длиннющие, сверкающие своей голой прелестью Оксанкины ноги, затем, подъехав чуть поближе, и саму Оксанку. Вокруг нее расположилось еще человека четыре.
Я взглянул на нее, и сам тому удивляясь, отметил про себя, что не видел ее уже больше года. Наш городишко такой маленький, что постоянно и везде всех встречаешь. А с ней – ну, не судьба нам, значит, была видеться. Она сидит на спинке скамейки в джинсовой мини-юбочке, в косухе из малиновой кожи и поет, а один из чуваков ей подыгрывает.
Узнаю среди остальных долговязого, худощавого Ромку-альпиниста по кличке Длинный. Тормоз еще тот. Девчонки ведутся на его смазливую морду, а он по ходу еще и не трахался никогда.
Что это он ее так глазами-то сверлит. Я привык к тому, что, кроме меня, никто не замечал ее прелестей, как будто бы это было сугубо моей прерогативой, а она – моим персональным открытием тогда, давно, когда она мне нравилась. А теперь на мое первооткрывательство посягают?
Остальных пацанов тоже знаю более или менее.
- Здорово, Дюха.
- Здорово, - пожимаю руки по кругу, сам смотрю на нее.
А она изменилась. Отмечаю про себя ее фигурку, ставшую какой-то более женственной. У нее другая стрижка – под каре. Кажется, так называется. И какая-то рыжинка в волосах.
Да она похорошела. Да она красивая, что ли? И я ведь раньше никогда не слышал, как она поет, и пение ее меня вон, как зацепило. Глаза у нее были мечтательные, а смотрела она ими на меня, словно мне и пела, и голос ее звенел в моем мозгу. Звенит и до сих пор, когда вспоминаю то утро.
Меня вдруг начало ломить, непонятно, от чего. Я забыл, вернее, оттеснил на задний план, что девчонка эта странная и не совсем адекватная. Что наши встречи были конфузливыми. Что последняя из них стала причиной одного глючного сна. Мне вдруг захотелось дотронуться до нее, до ее волос, лица, рук, до худых коленок. Я напрочь забыл, что сегодня меня, как и всегда, ждет моя Наташка, с которой у нас с некоторых пор уже «все нормально».
В этой утренней сырости, с голыми ногами она явно озябла, но когда допела, я, особо не задумываясь, протянул ей мороженое:
- Будешь?
В этот момент я вдруг ощущаю, что перестаю ей удивляться. Не удивляюсь и тому, как она, просто кивнув, берет мороженое у меня из рук, легонечко, едва уловимо коснувшись своим пальчиком моей руки. Словно мы расстались полчаса назад, не попрощавшись, поставив на паузу незаконченную фразу, несформулированную до конца мысль, чтобы спустя лишь некоторое время вернуться к ней вновь.
Ее глаза в сероватом свете занимающегося дня кажутся черными, когда она осторожно надкусывает краешек. Я вдруг осознаю, что никогда не видел, как она ест, и что созерцание этого меня заводит, будто раскручивая во мне некий пропеллер.
Пацаны, облепившие ее, прикалываются с нас и потихоньку уходят, видимо решив, что мы и вправду давно и тесно знакомы. Последним сваливает Длинный, на прощанье окинув ее, а затем и меня пытливым взглядом. Он знает достоверно, что я дружу с Наташкой, да об этом весь Бад Карлсхайм в курсе. Вали, думаю. Как-нибудь сам разберусь.