Она была странной, эта девчонка. Угловатый подросток с пришибленной прической, прямой челкой, каких тогда не носили. Плоская худорба, она вечно сутулилась, ходила, опустив голову и рассматривая что-то у себя под ногами. Одетая, как попало, в шмотки, привезенные из России или взятые здесь в «Красном Кресте».
В хайме – общаге, куда я иногда наведывался навестить знакомых-родственников, среди детей переселенцев вряд ли кто одевался лучше. Мы и сами с этого начинали, но после были уже «не такие». Чур не путать нас с общей массой этого переселенческого отребья.
Нет, мы - уже кое-чего добившиеся, почти «местные» - ну, или полагающие, что вот-вот ими станем. Только надо – на манер матери - стараться меньше говорить по-русски, на улице понижая голос, а то и вовсе умолкая, если навстречу шел прохожий.
В свои неполные двенадцать лет она, девчонка та, была слепой, как крот, и глазастой, как совенок. Ее глаза – большие и какие-то светлые, в темном ободке. Я потом только заметил, что иногда они были карими, иногда зелеными – и всегда застывшими, матово уставившимися куда-то. Наверное, вглубь себя, потому что она никогда не носила своих очков и из-за этого вечно ничего вокруг себя не видела. И меня узнавала только, завидев в полуметре от себя.
И вот тогда, в полумраке тоннеля небесный свет снизошел на меня в облике этого чуда в перьях. Оно, чудо, озарило этот самый полумрак своей фигуркой в шортиках – коротеньких, детских таких, красненьких в белый горошек. И я подумал: «Ишь ты, а… А ножки-то у нас – зашибись, длинные, стройные такие… а задница кругленькая какая, вот бы подъехать, ущипнуть…» Так, видно, и приметил.
Тогда я не в первый раз увидел ее. Нет, видал и раньше в общаге и после как-то часто стал туда заруливать, не понимая толком, зачем. Тогда же, в тоннеле, внутри меня легонько этак щелкнуло, и крохотный этот щелчок что-то незаметно во мне переключил.
Ну что ж, поехали. Отпускаю руль – и давай зигзагами по проезжей части, скачу на тротуарную ступеньку, а затем спрыгиваю с нее. Лыба на моей конопатой физиономии - до ушей, выеживаюсь перед ней, даже ору что-то – не обидное, нет, просто так, мол, привет, зацени, как умею.
Она делает вид, что гордо игнорирует, а сама все-таки смотрит исподтишка, я же вижу. Потом презрительная улыбка – и все, на тебе, отвали, букашка инфантильная.
Хотя бы так. Не велась же никогда на мои подкаты, злючка-колючка. Смущали они ее, что ли. Сразу язвить начинала, панцирь натягивала – от неуверенности, значит?
***
Так, ну и зачем мне это сейчас? Прогулку запорол.
Нет, нет, все – нормалек. Все это давно в прошлом, меня сейчас не тревожат никакие там душевные расстройства, и я заглядываю в эти воспоминания, словно в старое, забытое кино.
Я случайно разведал для себя этот маршрут и сразу полюбил его. После ежедневных зубодробительных одиссей из пригорода на электричке, трепавших мне нервы около года, рад был, когда наконец удалось снять квартиру у Центрального Зоопарка.
Нет, не одну из красивых, старинных-отреставрированных, с высокими потолками, огроменными, не энергосберегающими окнами. Полами паркетными или же – о, крутяк - виниловыми «под паркет». Белыми деревянными дверьми со стеклом, балконом с кованой, витой решеткой. За немереное бабло.
Моя берлога, тоже с огромными окнами – новыми, правда - находится на четвертом этаже псевдо-современной (а значит, годов 60-х - 70-х постройки) многоэтажки с плоской крышей, пораженной асбестом, и уродливой облицовкой, выполненной в жизнерадостном цвете «антрацит». Местами сохранившаяся оригинальная отделка поражает громоздкостью и обилием пластмассы или чего-то, по внешнему виду подозрительно на нее похожего. Когда-то подобный стиль считался законом. Теперь же местные такие дома не особо жалуют. Но я – не местный и значения подобным мелочам не придаю. Квартира отличная и обосновался я быстро.
И быстро полюбил этот город, расположившийся среди вышек, скребущих небо. Как ни рвутся они в небо – ему, городу, поразительным образом удается сохранить прагматическую приземленность или auf dem Boden bleiben, то бишь, остаться на земле. Бетонно-стекольные башенки, утопающие в зелени парков, мне нравятся. Нравится, что в зеркалах их стен помимо облаков отражаются фонтаны, деревья, а в тех из них, что попали в особый круг избранных, еще и река с мостами и проплывающими мимо прогулочными катерами.
Среди приезжих, что поселились здесь ради работы, считается правилом хорошего тона хаять этот город, на чем свет стоит - за дороговизну, отсутствие памятников старины – они были разрушены во Вторую Мировую и после лишь отстроены заново, но это ведь не одно и то же – и.… наводненность приезжими.