Когда гребли уже за окраиной города, я увидел на берегу кран. Он стоял вдалеке от всех строек, которые идут нон-стопом в этом городе, и установили его для банджи-джампинга. Пока что там стоит только сам кран и самих прыгунов не видно. Вни-и-из…, а потом опять вве-е-ерх… потом опять вни-и-из… Говорят, толчок вверх заставляет человека испытать свободное падение, только падение... вверх.
Я не слабак какой-нибудь, но уже один вид крана невольно заставил меня представить себе это самое свободное падение, и у меня в животе все перевернулось... Не знаю, что это, боязнь ли высоты или что-то другое, но мои воспоминания о свободном падении и непередаваемых ощущениях, полученных от него, нельзя назвать приятными. Поэтому я точно знаю, что банджи никогда не попробую.
Но воображение уже рисует мне все. Вот меня со всей дури рвет вниз… Потом – вверх… Вот я в свободном падении… Резинка рвется… я лечу вниз… расхерячиваю себе все … а что, о воду тоже можно убиться… Или там не так низко падать?..
***
Мой ступор некоторое время продолжался. Наташка приняла все, как было, смирилась, должно быть, подумав, что я - по пьяне. Мы и до того не обсуждали нюансов наших с ней отношений, тут же я вообще замкнулся, а она не копала.
Пришел летний сезон, все выходные уходили на тренировки и соревнования, и виделись мы с ней реденько, лишь иногда занимаясь подростковым сексом, когда удавалось остаться вдвоем на хате у ее или моих предков. Если она что-то просекла, то я не понял. Если в ней что-то переменилось – не заметил.
Раньше я не спрашивал ее, как она ко мне относится, потому что все и без того шло слишком гладко, чтобы портить это пережевыванием чувств. Теперь же мне на это было просто наплевать. Я завяз в каком-то тупом безразличии, не пытаясь разобраться ни в ней, ни в своем собственном поведении.
Санек пару раз, когда больше не о чем было поговорить, пытался обработать меня, доказывая, что девушка, с которой я чуть не накосячил, то ли дура, то ли шалава, то ли зануда, то ли все – в одном флаконе, к тому же, страшная, как его жизнь, сутулая и без сисек. Этот его нудеж в какой-то момент остудил меня, и я не преследовал более никаких планов. Развалы после землетрясений перестали дымиться, покрыв все толстым слоем пыли, а воспоминание о ней отдавало запахом холодного сигаретного пепла.
Зато Длинный не на шутку завелся. Видимо, он решил, что его первой телкой станет моя несостоявшаяся… никто…, и я весь кипел злорадством, слыша от кого-либо во всех подробностях, как он изворачивается, добиваясь ее. Он доставал Ленку, пока та не выбила из Оксанки разрешение дать ему ее телефон. Она бывала у Ленки редко, и с общей массой они не тусовались. Над ним либо прикалывались, либо относились с пониманием, ведь Оксанка тогда уже слыла за давалку.
Да разве я сам не считал так отчасти? Разве ее поведение не казалось мне каким-то развязным, непохожим на поведение других, «нормальных» девчонок? Когда все единогласно и услужливо решили, что это она меня соблазнила потанцевать с ней на глазах у моей подруги, и я повелся, потому что «выпимши был», я не попытался все разъяснить даже самому себе. Зачем заморачиваться? Куда отрадней было угорать с Длинного, во весь свой долговязый рост тянувшегося за моим без пяти минут «накушенным» кусочком.
Если тебе нужна девка, которая способна, как тебе кажется, дать тебе нечто определенное, в случае же Длинного сделать из тебя мужика, и у тебя аж все зудит в предвкушении, то разве ты не будешь рыть землю? Зубами? Вот он и рыл. Дожидался ее приезда, приезжал туда, где была она, таскался за ней с занудливой настойчивостью, на которую способен только истинный тормоз.
И Оксанка сдалась. Сдалась на его ухаживания, его тупую упертость, его смазливую морду. Почему я думал, что она не запала на Длинного по-настоящему? Не знаю. Не хотелось мне этого.
И вот, когда я узнал, что они, типа, пара, что она ездит к нему чуть ли не каждые выходные (в ее глухомани делать было нечего, вот он и не ездил к ней) и зависает с его толпой, меня чуть не стошнило. Я весь форменно переполнился желчью и презрением и если изредка и вспоминал о ней наедине с самим собой, то смачно обзывал ее сукой да награждал другими малолестными эпитетами, словно это она должна была мне что-то. Словно это она меня кинула.