Однажды мы на нескольких машинах подорвались ехать в Эдвенчер Парк. В то хмурое, холодное и дождливое утро мы все встали до головной боли рано. Ехать нужно было около двух часов, а мы хотели поспеть к открытию, чтобы нормально накататься и хоть немного оправдать бабло за вход. В моей, вернее, машине предков я дожидался Наташку и Санька, глядя в мутно-серые воды Лана и мечтая утопиться в них или лучше прыгнуть в кровать, накрыться с головой одеялом и отъехать часика на три-на четыре.
Вечером у нас был запланированный на воскресенье и перенесенный на пятницу арбайтсайнзатц, трудовое задание в гребном клубе; мы всё чистили и убирали перед зимой. И хоть я и решил больше не ходить на греблю, все же в последний раз помогал там. Потом дома без задних ног бухнулся в кровать, утром жестко не выспался и сейчас готов был порвать кого угодно зубами, мысленно решив, что пошли они все к черту, долбаные горки, на хрена туда прусь.
Вот появился кое-кто из толпы, начали рассовываться по тачкам. Дверь в мою открыл кто-то из пацанов и сказал:
- Дюха, здорово, у тебя еще два места есть? Можно, они с тобой поедут?
Ромео и гребаная его Джульетта, мать ее за ногу. Длинный и Оксанка, если кто не понял.
Я только кивнул, пожал лапу Длинного, демонстративно отвернувшись от его пассии, буркнув скорее не ей, а своему лобовому стеклу:
- Халё.
Да ладно, понял. Этот день решил доконать меня, ещё толком не начавшись.
Потом, пока все мои пассажиры досыпали, я топил по автобану, глушил энергетический напиток, делавший меня бодрее, но не добрее, и пялился в лобовое, стараясь просмотреть на лобовом дыру в пелене дождя, лишь на мгновение разгоняемую дворниками.
Всю дорогу я, смотря в зеркало заднего видения, старался избегать взгляда на заднее сиденье, не горя желанием увидеть там что бы то ни было. Когда же все-таки невольно взглянул, то увидел, что она смотрит на меня. Я не мог поймать ее взгляда, но увидел его со стороны, серьезный, подозрительный.
- Ты че не спишь?
Я обратился к ней, и это застало ее врасплох. Она вздрогнула.
- Не могу. В смысле, в машине спать не могу. И... за дорогой смотрю.
Тут только я осознал, что гоню слишком быстро, да еще в дождь, и ей, видимо, боязно, но она слишком горда, чтобы попросить меня ехать помедленней. Мысленно матерясь, сбавляю скорость, и остаток поездки проходит в безмолвии, теперь уже тягостном, потому что я теперь знаю, что она не спит, а она знает, что я это знаю.
Вообще-то, горки – это круто, если только не тошниловка по кругу и не свободное падение. В Эдвенчер-Парке в те годы не было еще многих горок, которые есть там сейчас. Из наиболее стоящих были «Серебряная Река», там с разгона летишь вниз, в воду, что было бы совсем круто, если бы не дождь в тот день. «Грэнд Кэньон» - вагонетки в «серебряных рудниках», совершающие всевозможные выкрутасы на рельсах, «Тор» - деревянная горка, шумная, громыхающая, названная в честь громовержащего бога нордической мифологии, ну и – на любителя - «Фрифолл» - башня свободного падения.
Мы везде тусовались группой, и иногда я украдкой наблюдал за Оксанкой. Она буквально перлась от горок, от всего, окружавшего ее в этом парке, едва только заступив на его территорию. Пока мы стояли в очереди на входе, я невольно заметил, что в компании ее недолюбливали, она больше молчала, а если говорила, то к ее словам обязательно кто-нибудь цеплялся, чтобы подколоть.
В парке же глаза ее заблестели лихорадочным блеском. Стоя где-нибудь в очереди, дожидаясь, когда, наконец, освободится место на аттракционе, она иногда по-детски слегка подпрыгивала на месте от возбуждения, тут же спохватившись, оглядывалась – не заметил ли кто. У нее словно выросли крылья. Пусть маленькие, обгрызенные крылышки, но все же такие, на которых она, казалось бы, вполне способна была улететь.
И еще они с Длинным почти не разговаривали. Он лишь иногда лез к ней целоваться, а она позволяла.
Это наблюдение нагнало на меня злорадство: «Чувак, так тебе, по ходу, пока не дали?» Катаясь, они сидели вместе, но, по-моему, большее удовольствие от катания получала она.
Когда мы все слезали с Грэнд Кэньон, до меня донеслось, как она уговаривала Длинного проехаться на Торе. Волосы ее, еще мокрые после Серебряной Реки, кое-где свисали спутанными ниточками, на манер русалки, постриженной под каре. Ей шел уэтлук.