Я стал замечать, что, когда мы куда-то приезжали, Наташка сразу отделялась от меня и искала себе других партнеров для общения. Вот и сегодня было точно так же. В отличие от меня она больше общалась с народом, и ей нигде не бывало скучно. Отчуждение наше было очевидным, но мы его не обсуждали, еще сохраняли внешнюю видимость пары и относились друг к другу бережно и с уважением. В постели нас все устраивало, но и потенциала для развития мы не искали. И мы не изменяли друг другу. И не говорили о расставании. Я ни на чем не настаивал. У меня постоянно было странное чувство, что, расстанься я с Наташкой, стремиться мне будет не к чему, и я удивлялся тому, что и она, по всей видимости, не собиралась пока ничего менять.
Ну, допустим, долго уговаривать меня поехать к Настюхе не пришлось. Ну, положим, я ждал, я надеялся, что Оксанка будет на празднике. После нашей последней встречи я стал относиться к ней лучше, с неким участием и сочувствием. Вся эта ее возня с Длинным по-прежнему вызывала во мне досаду, потому что, как говорил я себе, «ее же саму жалко» было.
И вот сердце мое подскочило, и все напряглось, когда я действительно увидел ее там, среди мокрой листвы, в короткой юбочке-шотландке, с белым цветком в волосах. Она помогала Настюхе расставлять закуски на деревянном столе, который решили рискнуть и выставить снаружи. Именинница заявила, что дождь свое отработал и по случаю ее днюхи идти сегодня больше не будет.
Длинного же я сразу затушевал, как лишнюю деталь. Что, уже свалил куда-то и уединился с пацанами? Тем лучше. Давай, чувак, киряй себе на здоровье, а тут тебе только скучно будет.
Я сильно не лез к ней. Какой ли минимум приличия сохранял - не знаю. Да нет, знаю, конечно: любовался ею. Рассматривал на расстоянии. Смотрел на нее отовсюду и под любым углом. Когда все танцевали, я не подходил к ней, а лишь наблюдал. Я держался настолько далеко от нее, и, кажется, даже не подошел поздороваться, что она, вероятно, вообще была не в курсе, что я – здесь, совсем рядом. Уже смеркалось. На полянке перед домиком горели разноцветные фонарики, и вечер после дождливого дня выдался мягким.
Я постоянно забывал, насколько же она все-таки плохо видела, но когда сбоку подхватывал ее взгляд, то видел ее застывшие, мечтательные глаза. Вот слепандя, как же можно так по жизни идти - на ощупь, спотыкаясь. Ковылять мимо затуманенной вереницы из человеческих лиц, воспринимая мир вокруг себя на расстоянии вытянутой руки. Ведь насколько запутывает мысли такая мутная, расплывчатая картинка жизни, порождает инертность, нерешительность...
Но не постоянно же она была такой? Теперь, например, совсем другое дело. День рожденья был в самом разгаре, Настюха оказалась права, и дождь так больше и не пошел, дав не только пожарить шашлык под открытым вечерним небом, но и съесть его там же. У Настюхи все пили, в основном, водку или какое-нибудь дешевое вино.
Оксанка была навеселе, но не до беспредела. Это была ее компания. Ленка тоже была с ними и танцевала, как всегда, хорошо. Настюха была заводной, веселой и дерзкой, и в ее обществе Оксанка менялась, принимая ее окрас, словно хамелеон. Она казалась мне более раскованной и, по-видимому, говорила меньше вещей, за которые ее регулярно подвергали насмешкам и издевкам. И ее, кажется, не волновало, что Длинный крепко забил на нее - потому ли, что она сама на него забила?
Наташка где-то с кем-то общалась, я не искал ее, а она не искала меня. Я плавно качался на своей волне и не знал, на какой берег эта волна меня вынесет, когда вдруг у кого-то из присутствовавших появилась мысль сыграть в игру. Уже заметно «хорошим» участникам завязали глаза, часть их усадив на стулья. Остальные же с завязанными глазами должны были приблизиться к кому-нибудь сидевшему и – на выбор – либо столкнуть со стула, либо поцеловать, куда получится, и то, и другое – под пьяные крики остальных и не выдав себя ни звуком.
Тупая игра, участвовать в которой, я, естественно не собирался, но меня как-то и не спрашивали. Из-за завязавшейся рядом бухаловки на мужиков возник дефицит, и я, увы, оказался на вес золота.
Мне завязали глаза и без разговоров пхнули в круг, и вот я стоял в нем, как баран, соображая, как бы ненароком не поцеловать Санька или еще кого-нибудь из пацанов или не столкнуть со стула именинницу.
И почему судьба иногда толкает нас в яму или сразу – в дерьмо? А иногда преподносит нам подарки?.. Не знаю. Никогда не пойму, по какому принципу это происходит. Только когда я под всеобщий гвалт доковылял до кого-то и мне подтвердили, что я могу теперь принимать решение, что с ним сделать, то я начал обшаривать этого человека, нашел его руку, и нащупал на ней пальцы. Тут мое сердце екнуло, и я застыл на месте: на среднем, тонком, длинном пальце человека было кольцо с камнем, тоненькое колечко с граненым, выпуклым камушком в колючей оправе, сам же палец был странно изогнут в сторону и на ощупь показался мне несколько кривоватым.