В конце концов, развлекать тяжело больного друга ему надоело:
- Дюха, слышь, задолбали твои антибиотики, хорош симулировать. Поехали в Вилы завтра. Там все будут.
Вот куда мне точно не хотелось, так это в Уил. Спасибо, сказал ему, мол, у меня еще от воспоминаний о прошлом разе тошниловка. Он решил, что я подразумеваю то, как мы с ним тогда накидались, и заявил:
- Ни хера подобного в этот раз не будет. Тебе бухать все равно нельзя щас. Повезешь заодно.
Не зря говорят, что больные да выздоравливающие – народ безвольный.
На дискотеке я вижу ее одну, угрюмо фиксирующую взглядом стойку, за которой она сидит. Она не танцует, не стоит со своими. Просто сидит, уткнувшись носом. Никакого веселья, никакой тебе экспрессии. Никакого голубого сияния. И Длинного не видать.
Прежде чем успел разобраться, хочу ли ее видеть, не хочу ли, и надо ли мне вообще с ней говорить, я уже был возле нее.
- Халё.
- Привет.
Все эти годы она упорно сохраняет в своем лексиконе русское, когда другие уже давно заменяют многие слова, потому что так привычней и удобней. Только с Ленкой, это я заметил, они трещат на секретном языке «русский через пол фразы», так что их не понимают ни свои, ни другие.
- Ну и как ты?
Она подозрительно косится на меня, словно ждала в этих словах подвох, и вместо ответа пожимает плечами, мол, неужели и так не ясно.
- А Длинный где? - спрашиваю зачем-то.
- Х…й его знает. Там… - показывает неопределенно в другой конец зала – может, и там он, просто она его не видит. - Съ…ался куда-то. Привалит сейчас.
Матершина из ее уст меня немного вырубает. Не ругаются у нас матом девчонки – и она вроде не ругалась.
- А я болел. Пневмонией.
Словно ее тряхнули, заставив пробудиться от глубокого, тяжелого сна, вздрагивает. Спрашивает неуверенно, словно понимая, что невежливо было бы не спросить:
- Э… да? Вот х…йня. Ну… и как сейчас сам?
- Как видишь. Тут сегодня тусуюсь.
А еще я сделал шлюс с Наташкой и абсолютно свободен, если хочешь знать. Но ты сейчас, кажется, вообще ничего не хочешь.
Видимо, она все же решает общаться со мной:
- Мы к знакомым в Калининград ездили. Вот только вернулись, - заметив мою вопросительную физиономию, поясняет: - Кенигсберг. Который на Балтийском море. Остзее. У папы там сослуживец живет.
- А, понятно. Ну и как там?
- Да зае…ись, бл…ть! - внезапно взрывается она, глядит на меня злобно. - Хоть вообще сюда не возвращайся, в этот е…аный отстойник.
Я даже не знаю, что меня больше напрягает, этот ее мат или тот факт, что она так им сыплет, старательно, надсадно, словно провоцирует, удивить кого-то хочет. Не вяжется это с ней, а она не врубается. Вижу, как на заднем плане мелькает Длинный. Так и есть - он там тусуется со своей толпой.
Прежде чем я успеваю еще о чем-либо у нее спросить, появляется Ленка. Она – девочка правильная, иногда мы пересекались с ней в гребном клубе и немножко разговаривали. Но сейчас она со мной даже не здоровается и вообще – не обращает на меня внимания.
Вместо этого она безо всякого интро хватает за руку Оксанку, проникновенно и медленно, почти по слогам говорит ей по-русски со своим легким акцентом:
- Ксюша, пойдем отсюда. Он – сволочь, козел. Пошел он на х…й.
Оксанка только что сыпала матом. А вот Ленка не сыпет, у нее это звучит иначе – она никогда не ругается и это ругательство произносит осторожно, старательно, видимо, чтобы подчеркнуть всю серьезность ситуации.
Они смываются, а я остаюсь на месте, как дурак. Естественно, мне никто ничего не объясняет, и никто никуда меня с собой не зовет. Я не вникаю, что мне делать и в итоге все же решаю пойти за ними.
Ночь. Уже ноябрь и довольно холодно. Издалека я вижу обеих девчонок, вышедших на воздух. Они останавливаются возле какого-то здания, кажется, это местный филиал банка. Он размещен в старинном здании из натурального, не обточенного камня, из которого здесь раньше строили церкви и возводили крепостные стены.
Я решил, что не буду им навязываться, но и прятаться тоже не буду. Поэтому приближаюсь к банку медленно, чтобы они вовремя успели меня заметить.
Уже издалека, при свете фонаря я вижу Оксанкино лицо, искаженное гневом, отчаянием. Она в слезах. Никогда не видел ее плачущей. Никогда не видел ее ТАКОЙ.
Ночную тишину пронзает ее крик: