Несмотря на все треволнения сегодняшнего вечера, представляю себе ее тугую, круглую, соблазнительную попу и мысленно крепко-прекрепко сжимаю ее. Она наверняка возмутилась бы, стала вырываться, но я не стал бы ее слушать и никуда бы не отпустил. Просто содрал бы с нее трусики, усадил бы к себе на колени и изнасиловал.
В девятнадцать лет хочется часто и много, невзирая на реальные возможности. Но, Оксанка, я способен на большее. Кажется, ты мне нравишься. Нравишься по-настоящему, так, как должна, как заслуживаешь. Я знаю, что ты заслуживаешь хорошего отношения к себе. И я хочу быть с тобой. Со мной тебе будет хорошо – помнишь?
Ласточка. Я вдруг поймал себя на том, что назвал ее ласточкой. А я, оказывается, еще и нежным быть могу. Ласкать могу. Оказывается, мне не только трахаться с тобой, мне и ласкать тебя охота. Гладить тебя, шептать тебе на ушко всякую всячину, уткнуться в тебя носом и бормотать, называть тебя зоопарковыми именами, кошечка там, зайка... солнышко еще... чтобы ты млела и хихикала и… тоже ласкала меня.
Не козел я озабоченный, нет. Это просто ты мне сбиваешь крышу, стоит только увидеть тебя. Всегда так было. Даже сейчас, когда, наверное, стоит подумать, попытаться разобраться в происшедшем, разобраться в тебе, пожалеть тебя, ведь тебе сейчас так плохо, не могу отлепить от себя твой волнительный образ, зовущий меня прежде творить с тобой разные неприличные вещи, а потом уже разбираться, что к чему.
Оксанка, судьба, что ли, наша с тобой такая, что все у нас идет вкривь и вкось? Пинаешь ты меня постоянно, а со всякими уродами, вроде Длинного, крутишь. Так – мысленно леплю себе оплеуху. Проснись, придурок. Это ты крутил. Это ты был несвободен. Это ты дал ей понять, почувствовать, что она – всего лишь то, куда можно вставить, пока не видит твоя подружка. И вставил же – язык только, но так, что чуть не улетели оба. Да, кайфово было… Так, только не стояк.
Слышь, проснись, не об этом сейчас, не об этом. О ней надо думать, о том, что ее грузит. Что там было? Да, кровь. Пальчики себе разбила в кровь. Не надо так себя истязать, глупая. Банально, просто же все. Не ты первая, не ты последняя. Что, кинул тебя гад? И ты так расстроилась? Говорил же тебе. Теперь, вот, стены молотишь. А толку? Неужели он тебе так важен? Влюбилась, может быть?
Если бы я уже тогда мог разбираться в выражении девчоночьих Оксанкиных чувств, то еще там, возле банка сразу допер бы, что она злилась, бесилась, рвала и метала, была оскорблена, но не страдала, не любила.
Но я был далек от этого той темной ноябрьской ночью, когда дежурил возле ее дома, ломая во мраке голову над гребаной энигмой, чье имя по стечению обстоятельств тоже состояло из шести букв. Как муторно было разбираться в ее чувствах к Длинному, да и не хотелось, в общем-то. Но если не разобраться в этом, то как тогда ответить на другой вопрос? А… я?
Из этих хитросплетений меня внезапно вырвал мобильный, на который пришла смс-ка. Санек: «WO BIST DU?». Где я, где я – если бы знать самому. На часах – четыре утра. Не бросать же друга одного на парковке перед Уил. Строчу ему: «Bin gleich da». Сейчас приеду, мол.
Мысленно желаю ей спокойной ночи, прошу только не лупить больше стену, не мазать красным папиных и маминых обоев. На выезде на оранжево-желтом дорожном знаке замечаю название «Цинзенбах», перечеркнутое красным. О господи, вот колхоз-то. Ну пока.
- Ты где был-то?
- Да так.
Подробности Оксанкиной драмы бьют в меня, словно молния, хочу я того или нет. Тогда, с месяц назад, Длинный отымел ее у своих на хате, в спальне у родителей, по собственным словам, три раза, пока внизу бухали его кореша. Потом, на следующий день, отшил. И всем об этом нап…дел в найсмачнейших подробностях. Она со своими уехала на каникулы и не была в курсе о легендах про собственную персону, которые сформировались фактически сразу. Про то, как она, якобы, опустилась, и всякая там лобуда. До вчерашнего вечера.
Ну, примерно так я и думал. И все-таки, Санька мне по дороге домой мучительно хочется заткнуть чем-нибудь. Перед глазами встает она, зареванная, долбящая кулаком камень.
Длинный, сука. Лох-лохом, а прыток оказался. Да, она сама дала. Другану типа. А ты ее – в шею. Гнида паршивая. Жалко, бесполезно как. И что, вот так вот, да? Сожри и подавись?
Той ночью мне снится сон. Говорил уже, редко они мне раньше снились, потому и помнил их все наперечет.
Синее, свежее, пронзительно-яркое утро. Слева от меня – море. Спокойное, ласковое, с солнечными пятнами на волнах. Бескрайнее – это точно. В море тонет ослепляющее своей синевой небо. Справа – небольшой средиземноморский город, каких там много, с узкими улочками, прилепленными друг к дружке белыми домами под терракотовыми крышами, редкими кипарисами или кедровыми деревцами.