Прямо по курсу – новенькая, недавно отстроенная каменная набережная с забавными бронзовыми скульптурками. А, так я знаю, где я. Как-то возили нас с Тохой предки в Ситию, что на острове Крит.
Нам-то, дуракам, Сития тогда показалась сонным гнездом, скучным и затхлым, и мы постоянно ныли, как нам не хватает экшна. Нас тянуло в злачные места - Херсониссос, да тот же Рефимнон. Нам тоже хотелось, голым по пояс, наезжая сразу на обе полосы проезжей части, рассекать на квадроциклах, как чуваки-англичане, они и возрастом-то были помоложе нас, и снимать телок где-нибудь на Малия-Бич, где самый разгул. Ну, или делать вид, что снимаем.
Да, точно, это она, та набережная. Еще рано, по берегу гуляет свежий морской ветерок. Скоро придет жара на весь этот долгий день, а пока жара эта еще только угадывается. Какое же синее все кругом. Как опьяняют, обдалбывают и эта синева, и ветер, и солнце, и соленый запах моря.
Но - что это. Там, вдали, по молу движется что-то. Какое-то алое, пропитанное солнцем пятнышко приближается ко мне. Оно не идет, оно не плывет. Оно словно передвигается сразу на несколько шагов вперед, потом останавливается, потом – дальше. Как раньше, когда менялись картинки диафильма. Или как сейчас, когда идет слайдшоу в пауэрпойнте. Это она.
Вот еще один скачок, и она теперь ближе. Ее волосы развеваются на ветру, они невероятной длины, не такие, как в жизни. Она совершенно голая, я вижу ее длинные стройные, босые ножки и ума не приложу, почему они под этим солнцем остались такими белоснежными. Лишь грудь ее и пояс прикрыты огромным, необъятных размеров, куском полупрозрачной, светло-алой ткани. Припоминаю, кажется, что мать называла эту ткань органзой. Метровые складки этой самой органзы развеваются у нее за спиной, застилая небо и море. Они словно живут собственной жизнью. Окружающее – ее стихия, она словно вышла на берег из волн.
Тут ее фигура совершает следующий скачок, и она перемещается вплотную ко мне. Без слов я привлекаю ее к себе, глажу ее лицо. Оно очень нежно и мечтательно, и даже из-под полузакрытых век сияют нежным, спокойным блеском ее каре-зеленые глаза в темном ободке под черными стрелами бровей, в обрамлении темных, длинных, пушистых ресниц. Я сжимаю в своих объятьях ее обнаженное тело и сливаюсь губами с ее губами в поцелуе, сначала нежном, потом страстном. Ее волосы и красная органза трепещут на ветру, окружая нас полыхающим водоворотом.
Проходят минуты, время тянется в нашем бесконечном поцелуе. Вдруг я отрываюсь от нее. «А ты что в красном?» - слышу собственный голос. «Как же голубой?» Она глядит на меня с укоризненной улыбкой, слегка качает головой, словно я ослушался и задал запрещенный вопрос. Словно испортил все. Продолжая улыбаться, убирает с лица прядь волос, и я вижу ее разбитые в кровь пальцы, а затем вдруг замечаю, что и нос у нее опять разбит, как в том, другом моем сне. Все меркнет и лишь когда я просыпаюсь, в глазах у меня еще некоторое время маячит что-то красное.
В воскресенье мне надо в наш зал на базовую тренировку. Дело ненавистное, но необходимое. Зимой все равно деваться некуда, а форму поддерживать надо. В раздевалке вижу Длинного. И он здесь. И ему надо форму поддерживать.
- Здоров! - резво подкатываю к нему.
Только бы, сволочь, не свалил куда. Надо будет, зубами удержу.
Говорим о тренировках, о том-о сем. Сроду столько с ним не разговаривал. Не подозревал, вернее, что он говорить умеет. Незаметно перевожу тему на вчерашнюю дискотеку, мол, до скольки тусовались. С кем он был. Со своей ли толпой. С подругой.
- А, не? Всё уже? Разбежались? Да, она та еще была… Дала те хоть? А?.. - доверительно толкаю его в бок.
- Ага, - охотно подтверждает он, тормоз же. А я сам себя разогреваю. Давне-е-енько не давал пи...дюлей.
- Так ты че, вставил ей? Че, в натуре, три раза за ночь отымел? - кивает, мразь. - Ну, ты ка-ба-а-ан, - с удовлетворением чувствую, что зверею. Порядок. - И че, как она тебе ваще? Кайфовала с тобой, а? Еще просила?
Толкаю его еще раз, уже покрепче. Вяло, неуверенно толкается в ответ.
Даже на такого тормознутого дебила, как Длинный, рано или поздно находит прозрение, но прежде чем оно доходит до точки назначения в его тупорылом мозгу, я даю ему в зубы. Со всей дури, беззвучно, поставив на «мьют» рев, что рвется у меня из глотки.
Кажется, про меня говорили когда-то, мол, «чувак, знаешь таких – с виду небольшие, хиловатые, а как въе...ут – бля-а-а... ушатнуть могут с первого раза, не ожидаешь от них... вот он, Дюха, такой...» И не знаю, откуда это у меня да теперь уже и не кепаюсь. Вообще-то.