И понеслась от меня, я, естественно, за ней, воплю:
- Куда втопила, ща врежу, стой…
Один раз только такое было, чтоб мы так с ней прикалывались. А в основном?
А в основном она была той еще заразой. Презирала тех, кого считала «необразованными дебилами». И спешила сказать им об этом в лоб. Но сама же была ранимой и, если обижали – уходила «в подполье». Гордячка и язва, так словом резануть могла, когда захочет. А внутри мягкая-мягкая, я же нутром чувствовал. Золото. Только выкопать, извлечь бы этот самородок наружу – она же не давала. И в прямом, и в переносном.
Понты у нее формировались еще и потому, что она быстро осваивала язык и говорила уже тогда без акцента, а ведь жили они здесь пару месяцев, не более. Потом я узнал от Санька, он с ней в общеобразовалке учился, куда она сначала попала, что она не говорила на нем раньше, как дети некоторых других переселенцев. Успела лишь поучить его годик в школе у себя, там, в России.
Не помню, как это так получилось, что я на нее запал. Не только из-за шортиков, конечно. Да только я на своем б. у.-шном Йети стал из-за нее одной приезжать в общагу.
Да, был такой период в жизни моей конопатой. Оксаночка. Это я сам с собой наедине так ее называл. В глаза сказать – а что ответит? Оно мне надо – обломы ее. Я ведь опять ехал из-за нее - попытаться поболтать с ней, о чем попало, а она чтоб отвечала мне так, как только она одна умела: вызывающе, горячо, глядя исподлобья своими огромнющими, подслеповатыми глазами…
Ну и на попку твою и ножки попялиться, куда ж без этого… а ты гулять ушла…
***
Я устал от обыденных, очевидных и общедоступных радостей и наслаждений, которые понимает и хочет любой. Да нет, я не об «этом». И не извращенец я какой-то там. Монотонность моего бытия определяется в первую очередь моим общением.
Большую часть своего времени я провожу на работе или за работой, даже если я - дома. Общение проходит с людьми, привыкшими обмениваться стандартными, избитыми фразами, нанизывать их на нить разговора, течение и исход которого запрограммированы заранее заданным набором реакций. Если же выдается реакция не из этого набора, система дает сбой в виде удивления, непонимания и подозрительности со стороны собеседника. Изменить что-либо невозможно, да и ненужно.
Я давно уже не подпускаю всего этого слишком близко к себе и не парюсь. Я соорудил себе плотный, удобный кокон из собственных мыслей, переживаний и убеждений. Наружу выглядывает только моя оболочка, к которой все привыкли и приняли в свой круг.
А еще у меня в очередной раз нет телки. Мы окончательно разбежались с Анушкой (нет, ни в коем случае не смейте, даже не думайте называть ее «Аннушкой», иначе получите в лоб). Моя несуществующая личная жизнь давно наполнила меня матовой пустотой, ленивым безразличием и саркастическим спокойствием. Но мне относительно нормально от этого спокойствия и моей новоиспеченной свободы.
Как же свободен я, мать вашу. Как же это отрадно – не слышать ее беспрестанного нытья о том, что, мол, я ее не люблю и не ценю, иначе давно уже перевез бы к себе в свою «городскую» квартиру или нашел бы работу где-нибудь поближе к ней. Да задолбала. Как будто там, у нее, на периферии реально что-либо найти. И – усекла, не люблю, правда. И не любил. Мешала она мне. И вот хрена лысого стала бы она терпеть эти мои прогулки, боже упаси, в них участвовать.
Так что, когда она-таки благополучно отчалила, вздохнул я с облегчением. А от нее себе оставил – не на память, нет, просто так, своеобразный талисман, отныне нейтральный и вырванный из контекста: установил ее фотографию как обои на свой рабочий смартфон. Этого мне хватает вполне. Говорю же, нормально мне без бабы, и я не парюсь.
А следующая неделя проходит, как обычно, потом опять – прогулка.
Когда речка протекает по холмистой местности, а едешь вдоль берега, то непременно ощущаешь себя попавшим в изумрудно-зеленый ров, если он, конечно, зеленый. Вдоль Нидды таких мест много. Иногда я останавливаюсь, чтобы посмотреть на зеленую стену, местами отвесную. Но чаще я просто качусь по этому рву, словно петляю в лабиринте живых изгородей. Ничего, выберемся как-нибудь, всегда выбирались. Мой проводник – речка, и я ему доверяю.
Завидев на обратной дороге тоннельчик, немедленно ныряю в него.
***
Бад Карлсхайм, тот город, в котором мы тогда жили, был втиснут среди холмов не в ров, а в огромную, красивую, живописную... яму, засаженную садами и парками, застроенную курортно-санаторными постройками, старинными церквями. На донышке ямы текла река, а стенами служили «горы» - скалистые холмы, кое-где высившиеся прямо у людей во дворах, опутанные стальными тросовыми сетками от камнепада.