Мои полупьяные размышления абсолютно ни к чему меня не приводят, и в конце концов я засыпаю. Вопреки моим ожиданиям, в этот остаток ночи мне не снится ни она, ни один из немногих моих снов о ней, тех, из репертуара, которые знаю наперечет.
2. Куплет первый. Акустический
Не отгреб я тогда ни от Длинного, ни от его шоблы. Да не особо перед ними и трясся. Дело даже не в какой-то там моей храбрости. Просто скоро стало ясно, что Длинный вовсе не хотел, чтобы узнали, как отгреб он. По поводу фонаря, поставленного ему мной, он шифровался, да и я тоже держал язык за зубами. Мы и раньше не пересекались, а теперь и подавно избегали друг друга. А трепаться про нее он перестал. Совсем.
Я не видел ее целую зиму, хмурую, мокрую и недоброжелательную. Снег в наших краях выпадает редко, зато дождя жди хоть на Новый Год, хоть летом.
Тогда, после той ночи у ее дома, я словно прожил целую жизнь. Все вокруг меня как-то потускнело, померкло, изменило свой смысл. То, что я набил Динному рыло, было лишь каким-то незначительным действием, но главная работа происходила, и как мне тогда казалось, произошла уже внутри меня.
Оказывается, во мне давно теплился огонек некоего чувства, назовем его просто «чувство к Оксанке». Тогда я не умел ни понимать, ни описать то чувство, но научился уже распознавать, что только она, Оксанка, могла его во мне вызывать. За все те наши встречи с ней словно какая-то связь успела установиться между нами. Был ли я рад встрече с ней, вызывала ли она во мне своим появлением досаду или жалость, или же просто будоражила - тот оттенок, тот окрас моим эмоциям была способна придать лишь она одна. И лишь она одна была способна вызвать во мне то желание - страстное, глубокое, нежное.
Я не говорю уже о том немногом, что успел вкусить от нее: какие-то слова, взгляды и прикосновения, один лишь поцелуй – вот скромная коллекция, набравшаяся в моей копилочке. И я холил эту копилочку, хранил эти скудные сокровища за неимением большего. Не знал, что способен сам с собой наедине угрюмо гладить спинку стула, думая о ней. Сам от себя не ожидал. Не думал и что каждая вылазка на Йети в любое из тех мест, где встречал ее, способна вызвать во мне тоску. Ведь сама Оксанка не появлялась больше в наших краях. От этого мне было грустно.
Ее образ мутнел и расплывался, превращаясь в нечто искаженное и мифическое, возможно, приукрашенное. Я простил ей то, что она была с Длинным и так тупо, не послушав меня, дала себя использовать. Я сочувствовал ей, не задумываясь, а просто потому, что это была она. Я скучал, я тосковал по ней, не зная, как мне ее увидеть. Вот он, ее дом во тьме, где-то там, в самом пустынном краю, в каком мне приходилось доселе бывать. Дорогу туда я запомнил и мог приехать в любой момент, но что потом?
Не знал я и как смотреть на ее отсутствие. Ей было стыдно? Не было возможности приехать? Или просто незачем, не к кому уже было приезжать?
Со своими унылыми размышлениями я ушел в себя, нигде не тусил. Так шли декабрь и январь, уже вовсю шла подготовка к абитур, аби, пришедшаяся мне в жилу при всех моих душевных переживаниях. Почти все время вне школы я занимался, изредка прерываясь на базовые тренировки.
Краем уха я слышал, что Настюха и Деня встречали Новый Год где-то в каком-то захолустье, где новогодними петардами чуть не раздолбали чей-то дом. Я так погрузился в свой депресняк, что мне и в голову не пришло сложить в уме дважды два и допереть, что этим домом мог быть ее дом, и что, напросись я с ними, мне вряд бы ли отказали и взяли бы с собой.
Итак, совсем недавно, в конце февраля я написал аби - в нашей федеральной земле его пишут не в мае. Я еще не знал результатов, но уже определился по поводу того, в какой ВУЗ и на какой факультет буду подавать. То, что я вообще собрался получать высшее, среди русаков того времени было исключением, по крайней мере, в нашем захолустье. Учился я не хорошо и не плохо, не проявляя никаких особых наклонностей в какую-либо определенную сторону. А значит, с выбором профессии определиться было несложно. Отец пожал плечами, мать же обрадовалась и заверила, что они будут меня поддерживать по мере возможностей. Это означало, что я должен буду сидеть на их шее лет до двадцати шести, бест кейс. А поскольку особо мощными шеями мои не обладали, вдобавок возьму кредит на обучение.
Санек надо мной откровенно ржал и говорил, что, мол, все мы, гимназисты на всю голову больные. Оно надо – в школе впахивать, в универе впахивать. Пока дождешься первой зарплаты. Он сам уже полтора года получал профессиональное, учась в банке на клерка. Тогда банки еще меньше борзели и не требовали аби для поступления к ним в обучение. Среди местных банковские служащие и без высшего разъезжали на нехилых тачках и нередко ухитрялись годам к двадцати семи уже приобрести хорошую недвижимость. Со смехом он клялся, что, когда буду безуспешно искать работу после окончания, поселит меня «у себя» и будет кормить, сколько потребуется, как настоящий дружбан.