Захожу туда в замедленном действии под бешеный стук крови в висках. Моментально в небольшой группе людей взглядом нахожу ее и вновь слышу ее голос, размеренный, нарочито серьезный, с проблесками юморка:
В то прекрасное утро, когда ели блестели,
Когда дождь сомневался – идти, не идти,
Когда нервы мои ничего не хотели,
Ни на что не смотрели и быть не могли,
Когда день воображаемыми петухами
Деревенскими был провозглашен,
После завтрака утром они мне сказали:
«Езжай-ка ты, дочка, дерзай фаэтон.»
Четырехцилиндровый он – пусть, и, конечно,
Отнюдь не какой-нибудь там бэ-эм-вэ,
Но зовут его «Гольф», для езды он отменно
Годится, в то утро годился «вполне»…
Настюха:
- Ксюх, ну вот кого такое колышет, а? Нам бы ченьть про любовь…
- Да, у меня там и такое есть:
Его голос и все, что тогда говорил мне
По телефону, не объяснишь.
Я зову его мышкой. Свет такую не видел
Сентиментально-блатную мышь.
Но, пожалуй, довольно. Джульетта, Джульетта,
Лучше б глаз не сводила с баранки руля.
Знай, в Шекспировских облаках витая где-то,
Стать самоубийцею все же нельзя.»
- Ксюх, хорош нудеть, давай уже, че у тя там в конце, а?
- Ла-а-адно:
«Вот поедем-помчимся» - помчались, помчались:
Спускаю сцепленье, убираю ручник,
И наш миленький Гольф – он, прикольная тачка,
Как Феррари, взлетает, пусть хоть и на миг.
Но отец реагировал все же достойно:
«Для первого раза уже нормалек
Что же, дочь, на сегодня, пожалуй, довольно».
Тут слева по борту вдруг вижу пенек.
- Так, слышь, сил моих больше нет, финала хочу!!!
- Будет тебе финал:
Снова в голову лезут какие-то мысли,
Там, про телефон и иная байда.
Видишь, злобные белки пенек охмыряют?
До чего же, дитя, он похож на тебя.
Но метафорам всем моим и сравненьям
Как-то грубо и резко настали кранты,
Когда облака моего вдохновенья
Крик дичайший пронзил: «Тормози, тормози!»
Вижу дерева ствол и, кусты приминая,
На педаль тормозную нажала тотчас,
То есть, в общем-то, думая, что тормозная,
Девчонка, увы, надавила на газ.
- Фу, ты че, гонишь? Или в натуре? Ксюх, вот когда уже тебя водить научат, а... - (Настюха опять).
- Ну, вообще – да, было такое. Газ с тормозом спутала. Но -:
Взрыва не было, не было и столкновенья,
Мы завязли в грязи земляного вала,
Но меня все же мучило это виденье,
Будто пень – это папа, а хмырь – это я.
Ну и что было дальше? Да важно ли это!
Лишь осталось мораль мне вам провозгласить:
Если можно, придерживайтесь велосипеда.
Жизнь и так коротка, куда ж там водить?..»
Все грохнули. Одобрили ли стихотворение или, наоборот, прикалывались над ней - было непонятно.
Как раз в конце при словах о велосипеде ее взгляд будто случайно упал на меня, подошедшего близко, почти вплотную. Рисковать быть неузнанным в потемках этой полуслепой горе-поэтессой или вообще что-либо прояривать я на этот раз не собирался. В висках стучать перестало, меня лишь немного и вполне приятно лихорадило.
Как круто, что наконец прошла зима. Как круто, что можно тусоваться на улице. Как круто, что я вообще живу на свете, на котором живет она.
Теперь она смотрит на меня в упор. На губах у нее блуждает едва заметная улыбка. Или мне кажется? Тут темно, только под навесом, которым крыт переход из школы к спортзалу, горит одинокий фонарь. Настюха, Настюхин новый хахаль, Деня, Ленка и еще с полдюжины человек сидят прямо на столах для настольного тенниса и бухают, кажется, обмывают права, полученные кем-то. Кроме выпивки и закусок там даже торт. Жму чьи-то руки, постоянно возвращаясь глазами к ней.