Мы с родителями и младшим братом Антоном жили в одном из таких домов, из окон с одной стороны лицезря устремлявшуюся ввысь скалу, зато с другой стороны окна наши выходили на речку. Живешь здесь и привыкаешь и вроде не стесняет ничего.
С огромной же общажной террасы зеленые стены были видны немного издалека. Они выглядывали из-за розового здания начальной школы, расположившегося по соседству. В более холодное время года «горы» выглядели лысо-серыми, мрачными и унылыми. Спящими.
Но в тот августовский вечер они не спят. Нет, они живут полной жизнью, ведь в кронах деревьев, растущих цепочкой на хребте холма, путается заходящее красное солнце, и всё вокруг - в розоватом золоте. Опаленные золотом, полыхают верхушки деревьев, а в небе золотисто-серые облака устраивают пьяный разгул. Порой, всего лишь ненадолго случается такое, когда закат своей драматической подсветкой превращает всех в античных героев, и все преображается.
Так было и тогда. В золоте дядя Толя, что-то играющий на баяне, и тетя Ирма, ему подпевающая. В золоте «фраевские» ребята - взрослые пацаны из многодетной семьи со звучной фамилией Фрай, свободный, что-то лабающие на гитаре за большой цветочной кадкой. В золоте Сережка, в одиннадцать лет – ЧМО, матершинник и любитель покепаться, хоть со своими каштановыми кудрями, обрамляющими матовое его лицо, большими карими глазами и алыми, чувственными, полными губами он скорее напоминал парня с картины Караваджо; в золоте Сашка и Женька – Алекс и Ойген - два братца, старший и младший, своими узкими лицами походящие на хорьков и отличающиеся такими же повадками; в золоте Наташка и Валя, обе обладающие мощными голосовыми связками низкого «контральто», временами подчеркиваемого басовыми перекатами. В золоте я. В огненном золоте и одна вредина-девчонка, зазноба, блин, за которой в очередной раз наблюдаю исподтишка. Золотисто-темные ее волосы и золотисто-каре-зеленые глаза, нахально пылая, наседают на меня, режут сюрреальным своим светом. В золоте все дети общаги, гуляющие в тот теплый, тихий, нежный до невыносимости вечер.
Вот среди тех, с которыми тусовался я, разговор идет о том, кто с кем целовался, а у кого сроду ничего такого не было.
- Оксанку спросите, как это делается... - говорю, лукаво поглядывая в ее сторону, где она поодаль с чем-то возится.
Ржач всех. Заценили иронию. Она поначалу типа не догоняет, занята своим.
- Че спрашивать, пусть покажет, - требует кто-то со смехом.
- Щас! Было б с кем целоваться-то! - режет она все-таки из своего угла, слух-то отменный.
Взрыв хохота еще не успевает стихнуть, а я уже продолжаю прикалываться:
- Козлы мы все тут недостойные. Или Оксанка – выпендрежница.
- Да пошел ты! - спешит поскорее отпарировать железным аргументом: - Попробуй заставь! - на что подступаю к ней со смехом и – хвать за запястья, держу, не отпускаю, только посмеиваюсь, глядя в ее эти глазюки.
Смотри, почернели как. Черт, когда злится – она ими еще и сверкает, и прямо – в мои, голубые, озорные, веселые. Вблизи видит их, вот и стреляет в них своими глазами. Сейчас убьет наповал, расстрел в упор… Не говорит ничего, только пыхтит, задыхается, крутит руки, вырывается. Видно, уже и больно ей, а она не замечает боли. На грани бешенства уже, вот страстная какая. Тонет в золоте и меня за собой тянет.
Это - апофеоз, еще мгновение - и догорит закат. И там уж преображения, как не бывало, и останется от золота тень недоумения, не больше. А я еще крепче держу, ухмыляюсь ей, а сам – торчу от нее, до того она близко, кожу ее чувствую, тело чувствую и весь жар ее. Даже дыхание ее, пыхтение.
Что, четко? Попалась ко мне в когти, а? Девочка моя… А если совсем не отпущу? Ты смотри у меня, так со мной не шути. Я с виду-то дружелюбный, безобидный, рот до ушей – по крайней мере, когда тебя вижу -, ямочки эти на щеках, а побьешься еще немного вот так в моих руках - я ведь и иначе могу.
Наконец, выкручивается, да мне и жалко ее. Отпускаю, смотрю – покраснели запястья, фиолетовые почти… Кожа нежная, тонкая какая у тебя, дай поглажу… Ты уж прости, не рассчитал… а вообще - и поцеловать мне тебя там вдруг охота, как мать когда-то один лишь раз со мной сделала, когда я маленьким был и поранил себе что-то.
Какое там – погладить. Теперь распетушилась, да еще обиделась, но виду не подала, что больно ей было. Ушла с невозмутимой, скучающей миной, типа, все ей пофигу.
Все. Догорел закат, опустился вечер на город, и какое же вдруг все стало обыденное и скучное.
Я же как ни в чем не бывало поплелся за ней. Спокойный, как танк. И чего мне бояться? Все равно моей будет рано или поздно. И тогда уж – держись, зацелую сначала, а потом...