И где я был? Лажбек.
- Нет, надо стоять по грудь. Вот идет волна. Приготовились… Нет, не то. Не такая сильная. А знаешь, как я поняла? У нее еще до того, как она дошла до меня, пена появилась. Значит, затухнет, пока дойдет. А я же полного кайфа хочу. Жду свою… Так, кажется, да - вот она! Прыгай! Надо, чтобы она подняла тебя к себе на гребень и пронесла на нем. Вот это – кайф… Кайф… Аж в животе все переворачивается. Как будто и плывешь, и летишь одновременно. И еще одна… И так можно прыгать, пока не посинеешь… Уже давно пора выйти, погреться, но ты не можешь, не можешь покинуть море. Если вместо того, чтобы проехаться на гребне, прыгнешь в пену, то чувствуешь, как она мягко щекочет тебе живот. Вода-то в шторм теплая. Вот такое оно, море, ласковое, страшное… Я люблю его очень…
Она говорила, глядя в потолок расширенными от восхищенного возбуждения глазами, вновь переживая каждую секунду из всего, описываемого ей. А я смотрел, смотрел на нее, смотрел ей в рот, на пятнышко на губе, похожее на большую веснушку, видел все ее плохо видящими глазами, слышал все ее ушами. Не то, чтобы я никогда не прыгал на волнах и не нырял в них, но… Вот с ее слов даже такое простое дело кажется чем-то сказочным. Увлекательным. Если сирены завлекают своим пением, то эта словами завлечет. Хотя другими качествами бог тоже не обделил.
- Там, на море… ты как волосы носила?
На неожиданные вопросы тоже толкает.
- Как щас.
О, да. Русалка с мокрыми косичками. Вся в пене, сигающая на волнах. Выпрыгивающая из темно-серой пучины, выгнувшись назад, подставляя нос свинцовому небу. Пропал я, пропал еще давно. Но только сейчас понял, насколько безнадежно пропал.
Тут я не в силах подавить неконтролируемый звук - это мой желудок возникает, дает о себе знать сердитым урчанием. Нет, не подождет.
- Слушай, давай поесть чего-нибудь приготовим, а то я с работы.
- Да, конечно, – она испугана, ей неловко, что я вместо того, чтобы поесть самому, обслуживаю ее.
Я вовсе не хочу, чтобы она так переживала, но быстро понимаю, что наслаждаюсь этим, как дурак. Потому что она вскакивает:
- Кухня где тут у вас?
Да ну, на фиг. Что, готовить мне собралась? Щас у меня стояк будет. Ах, ты ж, хозяюшка моя.
- Там.
Помогаю ей начистить картошки. Делаю это в первый или второй раз в жизни, что она комментирует соответствующими возгласами, потом усылает меня «накрыть на стол», за который в скором времени усаживает. Ем жареную картошку, к которой она еще добавляет яичницу с беконом и помидорами. Ем, запиваю все это водкой-тоник, и мне кажется, что я сейчас сдохну от счастья. Сдохну оттого, что моя девочка кормит меня таким вкуснющим ужином. Что она сегодня здесь со мной. Что посматривает на меня деловито, обхаживает. Что вдруг выдает:
- Да, жаль, ты моего торта не попробовал.
- А какой он у тебя был?
- «Рыжик». Медовый торт.
- М-м-м, вкусный, наверное, - мечтательно протягиваю я с полным ртом и тут же спохватываюсь:
- А ты? Тоже, небось, голодная?
- Да нет, я на Настюхиных посиделках ела. Кроме того, у вас только один стул на кухне, - со смехом заключает она.
Это точно. Родители увезли с собой стулья, оставив мне один.
- Ну, так садись ко мне на колени! – палю я. В конце концов, сколько ж можно вокруг да около. Все, беру, сказал. Беру замуж. Мужа голодным не оставишь.
- Ага, клеишь? – усмехается.
- А хоть и клею, - огрызаюсь. – А ну, садись и ешь. Развезет от вискаря, водяры…
- Еще посмотрим, кого первого.
Все же она - кокетка, завести любит и поэтому, о счастье, вот же охренеть, о небеса, может ли блаженство быть еще большим, чем в тот миг, когда она со смехом садится ко мне на колени, и я с волнением ощущаю, как ее сладкая попка вдавливается в меня. С ог-нем иг-ра-ешь.
Она откладывает себе немножко, хотя мне бы хотелось, чтобы мы ели с ней из одной тарелки, и я кормил бы ее своей вилкой. Ем дальше и одной рукой пытаюсь притянуть ее к себе.
- Так, а ну – отставить! – со смехом отбивается она. – Вот ты раб желудка. Стоит тебя накормить, ты и руки распускаешь.
Не раб желудка. Не желудка.
- Давай. За тебя, - мы с ней опять чокаемся и допиваем остатки водки-тоника. И Абсолюта.
Здесь, при резком хирургическом освещении у нас на кухне вдруг вижу ее руки в ярко-синих рукавчиках до локтя. И как это я раньше не заметил? Да нет, неудивительно. Они совсем белые, синюшные и заметить их можно лишь вблизи.
- Это чего? – коротко спрашиваю, проводя пальцем по тоненьким, словно ниточки паутинки, бледным полоскам, тянущимся ниже локтей по тыльным сторонам ее рук. Осторожно трогаю, чтобы не спугнуть ее.