- Так, - она нервно пожимает плечами, трясет головой.
Люди, слабые духом, способны лишь самих себя покалечить.
- Расскажи, - прошу вкрадчиво.
- Ну… - она мнется, - ну – хреновато все-таки было, что тебе сказать.
- Из-за него?
- Нет, просто – в общем. У тебя уже было такое, когда ты в такой прострации, что не можешь даже думать? И тем не менее, из тебя все прет, прет… И не знаешь, куда его… Это было в тот самый вечер. Я стояла в ванной и лила себе на голову холодную воду из крана. И это желание - что-нибудь сделать с собой – возникло вдруг из ниоткуда и предстало передо мной. Ну я и нашла в ванной папино лезвие. Старое такое, сейчас такими не пользуются, а у него они почему-то до сих пор лежат. И начала водить им по рукам. Было странно, как сразу начало жечь. Вода капала на царапины, от этого жгло сильней... Нет, я бы никогда не стала резать вены. Не тот характер. Но вот так, чтобы почувствовать реальную боль…
- Оксан…
- А потом я, как последняя идиотка, еще сделала крестообразный надрез на щеке. Пометила себя. Обеспечила себе расспросы со стороны родителей, одноклассников. Даже учителей.
Вглядываюсь – точняк. Вот он, бледненький длинный крестик. Ах ты ж е-мое, а…
- И что ты им сказала?
- Что поцарапалась о куст шиповника.
Мне хочется спустить с нее штаны и выпороть. И на сей раз – ничего эротического. Но этот «куст шиповника» меня добивает окончательно, и я не в силах сдержать нервный смех. Чуть не подавился картошкой. Она говорила спокойно, с охотой, даже увлеченно рассказывая мне подробности своего самоистязания.
- Дура ты.
- Да, знаю, - кивает она.
- Оксана, я серьезно. Ты очень глупая. А ну, посмотри на меня.
Смотрит аж с каким-то любопытством. Вот больная.
- Никогда так больше не делай. Поняла?
Потупив глаза, кивает. Да, с ней не соскучишься. Передыху не дает. А как я тащился от ее потеплевшей попки на моих коленках, каких-то минут пять тому назад смакуя ее ужин. Теперь же впору дрябнуть.
Да, я наелся, но еще не напился. И горько сожалею, что она слезла с моих колен, чтобы убрать со стола посуду.
Мы вновь устраиваемся в моей комнате. Так, есть еще Бакарди и на потом еще какие-то остатки Текилы. Сойдет. Мне нравится бухать с ней.
Она откидывает голову назад и закрывает глаза:
- Так, хватит пить. Устала.
- Что, спать хочешь?
Подливаю ей еще, сам не зная, на какой ответ мне надеяться.
- Да нет, не хочу что-то. Бывает у меня иногда – и вроде недосплю, а заснуть не могу. Бессонница, что ли. Я ж газеты разношу, знаешь? – вскидывается взглядом на меня. - Ну, типа, денег подзаработать и все такое.
Да? А у вас, в вашей глухомани их кто-нибудь выписывает?
- Прикинь, в пол шестого, до того, как в школу, из дома вылазю и – вперед. У нас фонари еще не горят в это время, - помню, как же. – Мне фонарик даже выделили от издательства.
Да, выходит, не один я такой бедненький, с моими «посменно».
Она утапливается в кресло и подносит канареечно-желтую жидкость «Бакарди-О» чуть ли не к самому своему носу. Задумчиво уставившись на грань бокала, скосив глаза, говорит:
- «Ночи» … - и глухим голосом читает бокалу:
В реки кофейно-черных водах
Бежал мой сон и скрылся где-то
Эй, ночь, куда меня уводишь?
Зачем не сплю я до рассвета
Кто я – лунатик или фея?
Сижу, уставившись в кристаллы
Жидкие, перед их светом млея
Хоть на свету – и всё ж во тьме я
Смакую бодрую усталость
Ты знаешь, ночь, а мне – по кайфу
То есть, по нраву эти глюки
То есть, сны наяву. И арфа
Моя, что хнычет эти звуки
Тупо… Да, но неустанно
Как видно, жить я не устала
Явился новый стих незваный
Навязчивым он грубияном
Вдруг записать себя заставил
Так что же, ночь, к чему ты клонишь?
На что склоняешь ты меня?
Уж как давно во мне все стонет
И молит: «Ляг, тебе пора
Закрыть глаза, заснуть, забыться
Ведь ты же любишь сны смотреть