Поднимаю на руки, потом опускаю ее на кровать – нет, не катит, укоризненно вертит головой мой упрямый котенок. Изгибается, однако, вот засранка, пока я целую ее шею, плечи, залезаю под свитерок, под лифчик и ласкаю то маленькое, теплое, нежное, мягкое, что успеваю там нащупать, вжимаю в себя живот, задохнусь, на хрен, когда чувствую, как что-то еще меньшее, твердое и упругое тыкается в мои ладони, щекочет их. Пытаюсь расстегнуть ее штаны… - но она вырывается, маленькая моя... сучка... сладкая, сочная, горячая сучка... упрямая, как осел.
Устали оба, как черти, пьяные в жопу. А тут еще стояк этот гребаный, несмотря на все бухло. Злит, долбит меня все это. Но мне, типа, сказали «нет», я ж, типа, подчиняться должен, терпеливо ждать, когда этой маленькой, упрямой стерве заблагорассудится... дать мне. Долбаным маятником кидает меня между нежностью и грубостью.
- Ладно, понял, понял, - стараюсь шептать, чтобы не услышала злость у меня в голосе. – Ложиться давай.
- Я у Антона лягу, - протестует она. - Ты не отстанешь. У вас тут полно пустых комнат.
- Оксан, я ж не зверь какой-нибудь. Я обещал.
Я больше жизни хочу, чтобы она сейчас спала рядом со мной, в моей постели. Больше жизни. Где ей спать – вопрос решенный.
9. Фэйд-аут
Какое счастье, что она, видимо, не признает спанья в одежде:
- Дай мне какую-нибудь твою футболку.
Я даю ей что-то поменьше, покороче. Она натаскивает на себя мою командную, от Эр-Эс-Фау, которую я носил лет в тринадцать, снимает под ней лифчик. Трусиков мне не показывает. Я уже в кровати, пожираю оттуда пьяным взглядом каждое ее движение, остренькие выпуклости сосков, выпирающие из-под моей футболки, которой хочу оказаться в этот момент. Они что – всегда у нее твердые или только сейчас? Так я возбудил ее? Да или нет? Косички она лишь слегка ослабляет, не расплетает.
- Иди ко мне... - мямлю я. – Иди спать.
Она ложится в мою постель, поворачивается ко мне попкой, сворачивается калачиком. Я обнимаю ее, глажу спинку и попку, целомудренно стараясь на залезать в трусики или под футболку, а то, знаю, лишат всего сладкого сразу и насовсем.
Мазохист хренов, обдаюсь этим жаром, упиваюсь им. Горячее, нежное, полуголое тело самой желанной девушки на Земле прямо здесь, рядом со мной, в моих руках, почти подо мной, а мне не разрешают насладиться им, войти в него и сделать ее, эту девушку, моей женщиной.
Тихо, но так, чтобы она слышала, печально вздыхаю, целую ее шею, прижимаюсь к ней лицом. Ну невозможно оторваться от нее. Ну просто нет сил.
- Оксаночка…
- Андрей, давай спать, а? Знаешь, как я устала, - сонный, глухой голос откуда-то из подушки…
- Хорошо. Только обними меня.
- «Только обнять»? – оборачивается, передразнивает уже немного раздраженно.
Зачем спросила? Зачем нарываешься? Сама виновата.
- Нет, не только. Еще поцелуй. Сама, - смотрю на нее вызывающе.
Она ошеломлена наглостью, а я продолжаю упрямо:
- Да! И если мне понравится, я разрешу тебе... остаться в моей кровати. Ведь тебе тоже хорошо со мной? Я же вижу. Или боишься?
Кажется, провокация, взятие на понт – правильная тактика, если хочешь чего-то добиться от Оксанки. Она обнимает меня, потом тихонько, нежно целует в губы, а я, подхватывая этот первый ее поцелуй, подаренный мне, по обыкновению вхожу языком в ее ротик. Она гладит мою грудь, ее пальчики скользят вверх по моей шее, ласкают мое лицо, я поглаживаю ее попку и даже тихонько ласкаю груди под футболкой в надежде, что она не заметит и не начнет вырываться.
Она замечает, но не вырывается все равно. Нет, она дрожит, она трепещет от моих прикосновений к ее маленьким, нежненьким бугорочкам. Закрыв глаза, тихонько стонет, когда я обхватываю их всеми ладонями... легко, легонечко сжимаю их, большими пальцами глажу, тру, обрисовываю твердые, восставшие сосочки, тыкающиеся мне в ладони. Закрываю глаза и воображаю, что ласкаю, осторожно делаю женщиной совсем юную девочку, срываю хрупкий, нежный, но уже благоухающий цветок. А она такая и есть для меня – мой цветочек, шепчу мысленно. Колючий только, зараза.
Мы целуемся долго, потому что я держу себя в руках, в тисках, из последних сил обуздывая ревущего ревом зверя. Я задыхаюсь от того, что она не разрешает мне выпустить этого зверя наружу, не дает мне трахнуть себя, напиться ее медового сока, источаемого ее сладким, пьяным, разгоряченным телом. Упираюсь в нее стояком, перебарываю желание просто изнасиловать ее, уже в процессе доказать ей, что ей не может быть со мной как-то иначе, а лишь хорошо, фантастически сладко, незабываемо прекрасно. Некая стрелка во мне постоянно колеблется между наслаждением близостью с ней и злой похотью, жгучей обидой на нее за ее тупое упрямство. Еще у меня, у нас головы идут кругом от немереного количества выпитого.