Я нагибаю, прижимаю ее к себе и теперь уже сам вонзаюсь в нее, входя глубже, быстрее, жестче. Дрожа, она прижимается ко мне. Она обхватила меня собой и принимает меня, податливая, мягкая, безвольная. А я чувствую ее содрогания, которыми она отвечает на каждое мое движение. Ее нежная плоть на мне, вокруг меня вся превратилась в чувственность, которая, возникнув, не существует более сама по себе, а устремляется ко мне и струится в меня. Настолько она отдает мне себя, и хоть это я – в ней, но все же это она становится моей частичкой. Частью меня. И я чувствую эту новую часть меня, ощущаю все, что делаю с ней сейчас, и сокрушающие перевороты, что происходят в ней от этого, отдаются и во мне. И я чувствую, я знаю, что будет сейчас. Я жду этого...
И оно приходит – лежа на мне, выгнув тело, уткнувшись в мое плечо, она кончает. Ее стон, то, что чувствую в ней – это срывает мне башку. Удесятеряя усилия, я продолжаю ее трахать, жадно тиская, сжимая ее тело. Она кончает еще раз, стон ее еще громче, жалобней, требовательней. Затем, тоже со стоном, кончаю и я, изливаясь в ней.
Она лежит на мне в полном изнеможении, не поднимая головы. Я тоже опустошен и тихонько глажу ее, обнаженную, ослабевшую. От испытанного оргазма по нам разливается бесконечное тепло, затем нами овладевает сладкая, томная дремота. Мы засыпаем друг в друге, она – на мне, а я – даже не выйдя из нее. Свежий ветерок гуляет по нашим телам, а вдалеке шумит море...
О-о-о-х-х, шумит… Шумит у меня в ушах. Башку ломит, словно какая-то огромная, рукастая сволочь пытается то ли сдавить, сплющить, то ли разломить ее, бедную, надвое.
Уже светло. Слишком светло. Хоть утро хмурое и мутное, но свет этот режет глаза. Приподнимаюсь на кровати – а-а-а, бля-а, вот же сам виноват, надо было просто лежать… Что, в первый раз, что ли? Еще сушняк давит, да и мутит так, что боюсь, не добегу до заветного места. Ну прямо все тридцать три удовольствия. Гребаная мешанина, теперь вся суббота – в жопе…
А ведь кажется, вечерок был неплохим, со мной же была… Так… А как же…
Стоп. Почему я один в постели? Мгновенно «просыпаюсь», в очередной раз встаю на кровати, на сей раз – рывком, о чем сразу же жалею. Нет, однозначно, ванной не миновать…
После мне немного легчает. Вначале избегаю смотреть на свое отражение в зеркале, но решаю быть мужчиной… да, страшен, страшен...
Так, ну где там моя… моя… порно-фея недорезанная. Где мой утренний минет... Не приснилось же мне... Неужели свалила? Вроде в этот раз было не из-за чего.
Нахожу Оксанку сидящей на кухне один на один с бутылкой минералки, склонившуюся над стаканом. Завидев меня, смотрит исподлобья.
Если мое отражение было страшным, то ее – не лучше, это при всех моих теплых чувствах к ней. Ее лицо какое-то серое. Белки глаз не оправдывают названия – они красные, как у кролика. Да еще когда смотрят так – тяжело, напряженно, угрюмо, вообще дурно делается.
Силюсь приветственно улыбнуться, корча лишь жалкую гримасу:
- Что, хреново?
Ее взгляд уже явно неприязненен. Что ж я могу поделать, пить я никого не заставлял. Ответом она меня не удостаивает, а я понимаю, что мне лучше сесть. Надо сказать ей что-нибудь хорошее. Если ей плохо, то придется задабривать, словно это я виноват в ее состоянии.
- А вообще – неплохо ж было, а?
Неприязнь на ее лице сменяется лютостью, от которой меня тошнит вдвойне. Дрожащей рукой наливаю себе минералки, которой мне, само собой, никто не удосужился предложить. Так, полегче. Чтобы отвести внимание от моей абсолютной несостоятельности, пытаюсь продолжать «беседу»:
- Вот жалко, что есть нечего, да и приготовить не из чего…
Что это, а? Мои слова ей будто пинка дали. В отчаянии я, истерзанный бодуном, вижу, что на место лютости на ее лице теперь приходят возмущение и некий ужас, наблюдаю, как она рывком, но, видимо, не без усилия, встает из-за стола, хватает рюкзак, куртку, обувается…
Ковыляю за ней.
- Слышь, Оксан… - вот же наказание – все эти разборки, когда тебя так мутит, – ...ты куда?