Нет, она и правда выходит и топает вниз по лестничной площадке. Я тащусь за ней, и, поверженный в глупейшее, недоуменное состояние, бормочу:
- Да ты чего? Куда пошла? Случилось чего? Да остановись ты, дождь пошел, промокнешь! – пытаюсь схватить ее за рукав.
- Не трогай. Руки убери, - вполоборота, угрожающе.
Первые слова, которые слышу от нее сегодня.
Перед домом на воздухе как-то получше, но лишь физически. А вообще-то, мне хреново. Плохо также и потому, что она не отвечает на мои расспросы. Под дождем ее косички висят мокрыми, унылыми плетьми, но она не обращает ни на дождь, ни на меня никакого внимания. Правильно, одну пневмонию я уже перенес, теперь болеть будем за компанию.
Торчим мы на улице совсем недолго, ибо в скором времени появляется Ленка на родительском мини-вэне. Оксанка вдруг оборачивается, смотрит на меня, взгляд ее искажен болью. Потом опасливо как-то смотрит в сторону Ленки, пока та паркуется. Когда Ленка останавливается, Оксанка открывает дверь и глуховато говорит куда-то в мою сторону, как мне кажется, для Ленки больше:
- Пока.
- Пока, - ошеломленно отвечаю я, наблюдая, как она плюхается на сиденье и, закрыв глаза, откидывая назад мокрую голову. На вопрос Ленки: «Ксюш, alles in Ordnung?» Все в порядке? - отвечает, не открывая глаз:
- Ja-ja, bin nur müde… Да-да, устала просто.
И она уезжает. Она опять куда-то сваливает от меня, а я, окончательно приведенный в чувство ее бегством и дождем, который нещадным жаропонижающим отрезвляет, долбит мне в башку поздно, слишком поздно прозреваю. Да, в этот самый хренов момент, когда скрывается с моего поля зрения мини-вэн, меня лупит в искореженный похмельем мозг шаровая, и я понимаю, что, видимо, все-таки уломал ее ночью. Или как там еще все это у нас с ней было.
Она уезжает, она уехала, а до меня дошло, и я лишь в состоянии стоять и тупо трясти башкой. Зачем трясти? Что, мол, прости, все вышло не так, как я для нас хотел, как надеялся, ждал, мечтал столько месяцев, лет? Прости, что ничего не помню? Что ничего не вспомнил утром? Что, в лужу мне шарахнуться на колени? Перед кем, урод? Беги, догоняй, типа «я все понял». А смысл? Вон, даже разговаривать не захотела.
Давай, сука, мочи меня, мысленно говорю дождю, я ж еще не до конца вымок. Хочешь, утопи на хрен, может, ей это будет в радость.
Плетусь домой, по дороге в ванной избавляясь от остатков чудненького вечера, потом прямо как есть, в мокрой одежде и обуви падаю на кровать, мордой в подушку, пропитываю ее перегаром и дождевыми струями, стекающими с моих вымокших волос. Лежу до вечера в каком-то забытьи, иногда проваливаясь в сон, чтобы ненадолго из него очнуться и затем провалиться снова.
Когда я немного отошел и начал соображать, то попытался трезво подойти к вопросу и все взвесить. Но понять все, докопаться до сути вот так, соображая наедине с самим собой, как-то не получалось. Она не хотела спать со мной – по причинам, одной лишь ей понятным, а значит, злилась на то, что я ее все-таки заставил. Или что я там натворил? Однозначно до меня дошло лишь то, что она, судя по всему, ничего не собиралась рассказывать даже Ленке.
Разобраться в собственных чувствах было нетрудно, но удовлетворения и покоя это не приносило. Сам все запорол – вот, как говорится, и весь сказ. Не того хотел, точняк. Хотел провести с ней ночь, но не для того, чтобы тупо использовать, а, как она сама изволила заметить, потому что это – нормально между мужчиной и женщиной. А я ведь мечтал сделать ее своей женщиной. Ну, так и сделал же, бил под дых злорадный, язвительный голос. Вот только жалко малость, что сам того не помнишь. Еще непонятно, кого она теперь больше ненавидит – это трепло Длинного, с которым, по сути, ничего не было или тебя, тупого, пьяного урода, с которым, увы, было.
Твою мать. Длинный. Меня опять что-то бьет, долбит так, словно хочет убить. Это ж она подумала, что я – так же, как он… От мучительного сознания этого, своей собственной тупости и того, что в ее глазах, должно быть, приравнялся к Длинному, сжимаю башку и с закрытыми глазами издаю стон, больше похожий на рычание. Какой же я мудак. Как же все хреново, как хреново... К чувству дикого, жгучего сожаления, раскаяния – в чем, я даже толком не знаю, потому что ничего не помню – вскоре примешивается желание действовать, что-то делать, попытаться все исправить. Да для начала выяснить, что к чему.
В воскресенье я добыл ее телефон у Настюхи, которая на обмывании своих прав тоже хорошенько погуляла и проболела всю субботу. Что Оксанка уехала со мной, она как-то смутно помнила. Я наплел ей, что Оксанка, мол, вообще-то давала мне свой телефон, только я потерял его.