Меня долбят уже не ломом – бомбят из тяжелой техники. Только мне кажется, что она дико преувеличивает и все эти ее ораторские вопли – не по адресу.
А она завелась основательно. Мелодраматично так, зловеще-вкрадчиво спрашивает меня:
- А знаешь, что мне Ромка сказал тогда, утром, когда все его козлы свалили, и мы остались с ним одни? Знаешь? Хочешь услышать? Я, дура, хотела приготовить ему завтрак и спросила, что, мол, в доме ничего нет? Не хотелось самой по шкафам шарить. Он мне: нет. И приготовить не из чего? Не из чего. Тебе это ничего не напоминает? Вы что все там – рехнулись, с грязью смешать меня решили? Не выйдет!!!
Бля-а-а, ну какое это имеет отношение к нам? Это я случайно тогда сморозил. Как она может меня с ним сравнивать.
И я продолжаю копать:
- Оксан, клянусь, это я случайно тогда сказал. Я и понятия не имел. Клянусь, я тебя понимаю.
Да, отдаленно очень. Во фрагментах.
- Что с того, что все так отстойно началось? Давай забудем, начнем с начала, а?
- «Отстойно началось»? Да у нас постоянно все было отстойно…
Неправда. Когда целовались – все было зашибись. Когда засыпали вместе, я был почти на седьмом небе. Ну, не считая нюансов…
- …и твои извинения не меняют ничего! Так зачем звонишь, повторяю вопрос?!!
Несправедлива она. Чертов холерик. Не видит ни фига, вообще пелена на глазах.
Ее пелена опускается и на меня тоже. Меня перемыкает, и вот уже это я ору ей в трубку:
- Потому что не могу без тебя, дура! И не смогу без тебя.
- Да? Не можешь?!! – как из пушки палит, стерва. И язвительно так: – А пока смог.
- Нет, не смог! Это была не жизнь, а – так. И это был не я. Э, хорош ржать, коза, я сейчас на полном серьезе говорю, - наезжаю, слыша на другом конце нервный, скептический смешок. Эгоистка хренова, только свое видит. На чувства других ей насрать. – Я ж выворачиваю перед тобой наизнанку свою гребаную душу. Оцени это, заткнись и слушай.
Заткнулась.
- И прости, что груб с тобой, наболело просто…
Спешу загладить, а то ее и приструнить-то по-человечески нельзя, сразу в бутылку лезет:
Так, что я там хотел ей сказать? Именно сейчас меня купорит какая-то сволочная пробка. Собираюсь с мыслями, но все, что я в итоге способен из себя выдавить, это:
- Когда я думаю о тебе, мне хочется и петь, и плеваться одновременно. То есть, раньше хотелось и плеваться, теперь – только петь. Когда я тебя вижу, то все, все вокруг меня и во мне вдруг становится хорошо, как бы хреново ни было до того. Ты понимаешь? Скажи, ты хоть что-нибудь во всем этом понимаешь?..
- Нет. И не собираюсь. Слушай, отстань от меня, мне надоело все это разбирать.
Ну наконец-то мы хоть в чем-то с ней солидарны.
- И мне надоело, - соглашаюсь обрадованно. – Давай встретимся! Ведь тебе же хорошо со мной было? Ну, в смысле, вообще.
Как тупо и бездарно все. Не так надо было.
- Не хочу. Все это не имеет смысла.
Неужели – вот так вот? Судорожно ищу соломинку, за которую можно было бы ухватиться и ничего не нахожу. Осознаю, что устал от всего. Устал от нее.
Но мои губы твердят упрямо, помимо моей воли почти:
- Оксан, ты неправа. Сейчас ты обижаешься, но это пройдет. И ты поймешь, что… что мы должны быть вместе. Ты совершаешь ошибку.
- А ты ее уже совершил. Отстань от меня. И больше не звони.
И больше я не звонил.
Возможно, она сама не ожидала, что ее слова окажутся столь действенными. Вероятно, сказала она их просто так, и ей хотелось, чтобы я еще помучился, подоставал ее, подобивался, как делал когда-то Длинный. Но просчиталась. Не прошел со мной фокус. Либо же я должен был просто и грубо подъехать к ней и сказать: «Хочешь - не хочешь – ты - моя, поняла? И - разговорчики!» Но я не просек и этого. Кроме того, я действительно жутко, невыносимо устал от этой постоянной неудовлетворенности, самогрыза, тоски по ней. Может, решил я, она и права. Проще забыть ее. Вырвать из себя с корнем раз и навсегда. Вырезать на хрен. Чтобы не осталось ничего во мне от нее, ни одной проклятой занозы.
Все эти годы, что мечтал о ней, я надеялся на что-то, думал, что просто нам просто не везло. Что не было подходящих обстоятельств. И вот вроде бы все было, как надо. Ну или почти все. И не срослось. И я той суматошной, волнительной весной сказал себе: «Хорош». И обрубил. Это оказалось проще, чем я думал. Просто я четко себе сказал, что отношения с ней невозможны, а тянуться за невозможным я вроде как не привык.