Беспощадно ласкаю ее там, надламываю ее накатившими ощущениями, затем притягиваю ее голову к себе, шепчу ей в ухо: «Пойдем. Хватит играться».
Тут только она решается направить взгляд на меня – и на лице ее неподдельный страх. И это даже не боязнь меня или того, что о ней подумают все эти посторонние люди. Нет, она в ужасе от того, что я, какой-то незнакомец, которого она только что видела в компании блестящей и, судя по всему, законной особы, и от которого она попыталась отгородиться с таким самообладанием, за считанные секунды вторгся в ее святая святых, овладел ею, ее мыслями, ее желаниями настолько, что она даже толком не отбивается.
Из меня рвет наружу необузданная похоть, настолько сильная, что мне начинает казаться, что происходящее – не сон. Но нет, это сон, потому что окружающие не видят ничего даже тогда, когда я из толпы тащу ее вон из наоса, в галерею.
Тут стен нет, как таковых. Вернее, они доходят взрослому человеку до пояса. Галерея находится под тяжелыми каменными сводами, крыта ими наподобие навеса, а по бокам своды поддерживаются столбами из ракушечника. Галерея насквозь продувается поднявшимся вдруг ветром. Когда я прижимаю ее к каменному столбу, на улице потемнело, уже вовсю бушует непогода, сердито грохочет гром, полыхает молния, озаряя ее, задыхающуюся от борьбы со мной. Ливень полоскает в садике, нещадно хлещет по кустам форзиций, сшибая цветы на землю и превращая их в грязно-желтую кашу.
Она напускается на меня с руганью, пытается отбиваться, а я наслаждаюсь, как гребаный маньяк, упиваюсь каждой секундой ее страстной, столь тщетной борьбы.
- Прекратите!!! Вы чокнутый, что ли… что себе позволяете…
Но почему это, интересно, голос ее звучит не возмущенно, а жалобно? И – черт, как же заводит это ее «вы». Если б еще добавила «господин», а лучше «мой господин»… нет, ее слова не лишены смысла, я, определенно, маньяк.
- Ну как тебе, а? – посмеиваясь, подначиваю я, продолжая ласкать ее между ног и сквозь платье тискать ее тело. – Думала кинуть меня, как дурака? Посмеяться и свалить? Сначала заигрывала, подогрела, а потом – обломись? Не выйдет, сейчас покажу тебе… Будешь у меня стонать…
- Да вы точно ненормальный... - задыхается она. – Как вам не стыдно… Это разве я вас кидала? Вы же здесь с женой… подругой…
- «Не стыдно», - передразниваю ее я. – Забудь о ней. Я забыл, как только увидел тебя.
- Я вам не шлюха какая-нибудь!
Где-то я это уже слышал.
- Ещ-ще какая шлю-ха… - шепчу ей на ухо, закрыв глаза, одурманиваясь запахом ее волос, в жарком упоении смакую слово «шлюха». - Я покажу тебе, какая ты шлюха… Моя шлюха… - от моих слов ее словно бьет током оскорбления, стыда и… похоти. - Ты должна быть моей… Сразу понял, что хочешь меня… только в глаза твои глянул… - толкую ей.
Изловчившись – она извивается, царапается, маленькая стерва - задираю ее платье до пояса, до самых подмышек – о, да. Вот они, мои дорогие чулочки. И не только они. А как вам то, что между ними? Задираю ее лифчик, набрасываюсь на ее груди, лижу их, покусывая, а она не в состоянии скрывать своего кайфа от этого.
Дождь хлещет все неистовей, проникает в галерею, дождевые капли попадают на ее обнаженные плечи, на грудь, и я жадно слизываю с нее эти капли. Вид, вкус ее мокрого, обнаженного, разгоряченного тела на фоне камня, из последних сил бьющегося в моих руках, срывает мне башню. Я нещадно мну его, все ее бугорки, округлости и выпуклости – одной лишь рукой, другая прочно расположилась там, где расположилась и выполняет свою миссию – разгорячить ее до полного затмения.
– Говори, что хочешь, пищи сколько хочешь, все равно не перестану… ни за что в жизни… - твержу ей.
Убираю руку, пытаясь поцеловать ее там, на что она норовит пнуть меня коленкой. Рукой, пожалуй, безопаснее, решаю я, и вновь в нее возвращаюсь. Но она еще пытается строить целку, оскверняемую нехорошим дядей.
- Отпустите… - стонет она. - Вы... ты… сумасшедший ублюдок… маньяк… Мы же в церкви… Это же кощунство… Надругательство… над… моральными устоями… хотя бы других людей, если не вашими… - да, она в отчаянии, в изнеможении. - Для вас… для тебя нет ничего святого…
- Есть. И я покажу тебе, что это.
Мне нужны руки, хотя бы одна, чтобы расстегнуть брюки, гребаный ремень на них. Если она все еще надеялась, что я не посмею, то сейчас ее глаза в ужасе округляются, она дрожит, она не смела думать - или надеяться? – что дойдет до этого. Но дойдет. Уже дошло. Буря, бушующая в садике, крошащая бедные форзиции – ничто по сравнению с тем, что кипит во мне сейчас.