- Ничего, играйте-играйте, я тут послежу.
Ее словно ветром сдувает на соседний пустырь, там она снимает шлепанцы и носится босая, утопая смуглыми, стройными ногами в ковре из клевера и дикой мяты, со всей дури отбивая дяди Витины подачи. Я наблюдаю за ней, переворачивая шашлык, от вида и запаха которого любой слабонервный уже давно подавился бы слюной. Один раз она шлепается на попку и потирает ушибленное место, сокрушаясь, что посадила себе на белое платье огромнющее зеленое пятно, но поднимается, воинственно потрясая ракеткой, и продолжает игру, раскрасневшаяся и растрепанная.
- Все, хватит с меня, - полушутя-полусерьезно заявляет дядя Витя. – Ох, хорошо поиграли. Давно не играл я в бадминтон. Помнишь, доча, да ты, наверное, не помнишь, еще маленькая была, как мы с дядей Юрой играли на Лебердоне? Мать честнáя, какая это была игра… Там еще…
- Да помню я, помню! – кричит она нетерпеливо, не давая ему досказать. – Там еще была такая тополиная роща, и мы отдыхали под этими высоченными деревьями. Они так шелестели… а мы купаться бегали…
- И правда - помнишь! – удивленно восклицает дядя Витя. Затем он подходит к мангалу и передает мне ракетку. Теперь она в моем распоряжении...
Не знаю, то ли Оксанка выдохлась от игры с отцом, то ли ее общее лихорадочное возбуждение взяло над ней верх, только, приобретя во мне нового партнера, она начинает играть из рук вон плохо, пропускать одну мою подачу за другой и «гасить» собственные. Когда же она, вконец запыхавшись, несется мне навстречу, чтобы достать какую-то особенно не берущуюся подачу, то поскальзывается на влажной траве и едва не падает.
Я кидаюсь к ней и подхватываю ее за локоть, потом за талию. Она задыхается, и по мере того, как я держу ее, учащается и мое дыхание. Я держу ее так какое-то мгновение, молча глядя ей в глаза – и не хочу отпускать. Ее взгляд сейчас без маски, тяжело дыша, она вопросительно смотрит на меня, словно пытается понять что-то и не понимает.
И я не понимаю. Я ни черта не понимаю кроме того, что сейчас, в эту самую секунду я никуда не хочу. Мне никуда не надо. Мне хорошо так, как есть, с ней, такой, какая она есть. Я лишь хочу стоять здесь вот так, держать ее вот так, лавируя, пытаясь сохранить наше общее с ней равновесие. Одно на двоих.
Но она уже окончательно выбилась из сил и говорит, умоляет меня полушепотом:
- Всё, Андрей, - впервые за весь этот день она назвала меня по имени. - Хватит… Не могу больше…
- Как скажешь, - говорю ей одними губами, твердо глядя в глаза и помогаю встать на ноги.
Пора мне, видимо. Хватит тревожить ее без толку. Хватит будоражить, нарушать ее покой. Меня ждут на другом празднике, а ей хорошо на этом. У нас с ней разные праздники, так уж повелось. Это прискорбно, но пора бы уже привыкнуть.
Мы несем ракетки в сад, откуда в этот момент раздается громкий, сетующий возглас тети Али:
- А зелень забыли!
- Да, сейчас, - всполахивается Оксанка и несется к грядке, я же послушно плетусь за ней.
Она рвет укроп, петрушку, кинзу, вырывает с головками молодой лук. Ей некуда все это девать, и она торопливо сует зелень мне в руки, а я послушно беру. Я готов быть ей полезным, пока она во мне нуждается.
Затем мы несем все на кухню, чтобы помыть и «довести до ума», как попросила тетя Аля. Оксанка поворачивается ко мне спиной, стоя над раковиной. Теперь? Уйти мне теперь?
Внезапно я понимаю, что, прежде чем уйду, хочу задать ей один вопрос, который мучил меня все это время. Мучил, а я сам того не понимал.
Я тихо зову ее:
- Оксан?..
Вместо того, чтобы спросить: «Что?» - она резко вздрагивает, замирает и, не обернувшись, перестает возиться в воде – словно ждала, что я позову ее, но боялась этого.
- Ты все еще обижаешься?
Она поворачивается ко мне лицом, она в полной прострации. А я хочу, чтобы она видела мои глаза в этот момент и повторяю, видоизменяю вопрос:
- Ты еще обижаешься? Сердишься на меня?
Беззвучно открывает рот, но я не вижу, что хотят сказать ее губы: «да» или «нет».
В этот момент пространство трубным гласом, возвещающим о полном, мать его, крушении Иерихона, пронзает голос Настюхи:
- Ксюха, ну где ты там! Ой, слушай, приехал! Вон, идет! Встречай!
Я убью ее, думаю я. Или вырву ее гребаный язык. А потом убью.
Настюха сваливает подальше с поля зрения, а Оксанка понуро идет в прихожую – открывать кому-то дверь.
Оттуда слышу чей-то нарочито игривый, «бархатный» голос:
- И где там наша стрекоза? Где наш клубничный ротик? Ну, привет-привет! Ой, а похорошела как… загорела…
КЛУБ-НИЧ-НЫЙ РО-ТИК???!!!!!